Билл Брайсон
 Тело
 Руководство пользователя 

	Bill Bryson
	THE BODY: A GUIDE FOR OCCUPANTS
	Перевод с английского А. Курышевой

	Серия «Просто о необычном и сложном»
	Серийное оформление и дизайн обложки О. Жуковой
	Печатается с разрешения автора и литературного агентства The Marsh Agency Ltd.

	© Bill Bryson, 2019
	© Перевод. А. Курышева, 2019
	© Издание на русском языке AST Publishers, 2021
* * *

	Посвящается Лотти
 	Добро пожаловать и тебе

Глава 1
 Как собрать человека 

	Сколь подобен богу!
 Шекспир. «Гамлет»

	Давным-давно, когда я учился в старших классах в Америке, нам на биологии рассказали, что все химические элементы, из которых состоит человеческое тело, можно купить в хозяйственном магазине долларов за пять или около того. Точную сумму уже не назову. Может, за 2,97 или 13,50 – в любом случае это было очень мало даже в пересчете на деньги 1960-х годов, и я помню, как изумился мысли о том, что сутулое прыщавое нечто вроде меня можно смастерить практически забесплатно.
	Это грандиозное откровение настолько сбило с меня спесь, что я пронес его с собою через всю жизнь. Вопрос только в том, правда ли это? Неужели мы и в самом деле стоим такие гроши?
	Многие авторитетные ученые (возможно, их следует называть «аспиранты, которым не с кем пойти гулять в пятницу вечером») в разное время пытались – по большей части развлечения ради – вычислить, сколько стоит сырье, из которого можно собрать человека. Пожалуй, самую полную и достоверную за последние годы попытку предприняло британское Королевское химическое общество (КХО), рассчитавшее к Кембриджскому фестивалю науки 2013 года общую стоимость всех материалов, необходимых для создания актера Бенедикта Камбербэтча. (Камбербэтч был приглашенным директором фестиваля в том году, а заодно, по счастливому стечению обстоятельств, – человеческим существом стандартных размеров.)
	В целом, согласно расчетам КХО, чтобы собрать человека, требуется пятьдесят девять химических элементов[1], [2]. Шесть из них – это углерод, кислород, водород, азот, кальций и фосфор, и они составляют 99,1 % нашего тела, но вот остальные по большей части довольно неожиданны. Кто бы мог подумать, что нам не стать полноценными людьми без капельки молибдена – или ванадия, марганца, олова и меди? Надо сказать, что наша потребность в некоторых из этих элементов весьма скромна и измеряется миллионными или даже миллиардными долями общей массы нашего тела. К примеру, нам требуется всего двадцать атомов кобальта и тридцать – хрома на каждые 999 999 999 с половиной атомов всего остального[3].
	Самый объемный компонент в любом человеке, занимающий шестьдесят один процент доступного пространства, – это кислород. Может показаться чуточку неожиданным, что мы почти на две трети состоим из газа без запаха. Однако быть легкими и прыгучими, как воздушный шарик, нам мешает то, что большая часть этого кислорода связана с водородом (на долю которого приходится еще десять процентов нашего тела) и образует воду – а вода, как вам известно, если вы хоть раз пытались передвинуть детский надувной бассейн или просто прошлись в насквозь мокрой одежде, штука на удивление тяжелая. Несколько забавно, что два самых легких вещества в природе, кислород и водород, собираясь вместе, образуют одно из самых тяжелых, но в этом вся природа. Кислород и водород к тому же одни из самых дешевых элементов, составляющих ваше тело. Весь кислород в вашем организме будет стоить всего 8,90 фунта стерлингов, а водород – чуть больше 16 фунтов (если, конечно, вы размерами примерно напоминаете Бенедикта Камбербэтча). Азот (он составляет 2,6 % от вас) – еще дешевле, каких-то двадцать семь пенсов за все тело. Но вот дальше цены несколько повышаются.
	Если верить Королевскому химическому обществу, вам понадобится около тридцати фунтов углерода, и такое количество будет стоить 44 300 фунтов. (В расчетах они использовали только вещества высшей степени очистки. КХО не станет лепить человека из какой-нибудь дешевки.) Кальций, фосфор и калий, хотя и нужны в гораздо меньших количествах, вместе обойдутся еще в 47 000 фунтов. Большинство остальных веществ еще дороже на единицу объема, но, к счастью, их требуются лишь микроскопические количества. Торий стоит почти 2000 фунтов за грамм, но составляет всего 0,0000001 процента вас, поэтому количество, нужное на одно тело, можно приобрести за 21 пенс. Все необходимое олово обойдется вам в 4 пенса, а цирконий и ниобий – всего в 2 пенса каждый. Самарий (0,000000007 процента вашего тела), как выясняется, вообще никакой ценностью не обладает. В отчете КХО его стоимость составляет £0,00.
	Из пятидесяти девяти элементов, входящих в наш состав, двадцать четыре традиционно известны как «обязательные», потому что без них нам просто не обойтись. Остальные – этакая мешанина. Некоторые абсолютно очевидно полезны, другие – вероятно, полезны, но мы пока не разобрались, чем именно, третьи не полезны и не вредны, а просто, так сказать, решили присоседиться, и еще пригоршня – откровенно неприятные типы. Например, кадмий, двадцать третий по распространенности элемент в организме, составляет 0,1 процента объема вашего тела, однако он не на шутку токсичен. Мы содержим его в себе не потому, что он нужен телу, а потому, что он попадает из почвы в растения, а затем в нас, когда мы эти растения едим. Если вы живете в Северной Америке, то, скорее всего, потребляете около восьмидесяти микрограммов кадмия в день, и, с какой стороны ни глянь, он не приносит вам ни малейшей пользы.
	На удивление значительная часть процессов, происходящих в теле на этом элементарном уровне, по-прежнему находится на стадии изучения. Выберите наугад почти что любую клетку своего тела, и вы найдете в ней миллион или даже больше атомов селена, однако до недавнего времени никто не знал, для чего они там. Теперь-то нам известно, что селен необходим для выработки двух жизненно важных ферментов, дефицит которых связывают с развитием гипертонии, артрита, анемии, некоторыми видами рака и даже, возможно, снижением концентрации сперматозоидов в семенной жидкости[4]. В общем, очевидно, что иметь в организме немножко селена никому не помешает (его особенно много в орехах, рыбе и цельнозерновом хлебе), но в то же время, если перегнуть палку, можно необратимо поразить печень[5]. Как и во многих других сферах жизни, поиск золотой середины – дело кропотливое.
	В целом, согласно КХО, скрупулезно высчитанная полная стоимость создания нового человека, прототипом которого любезно согласился послужить Бенедикт Камбербэтч, будет составлять 96 546 фунтов и 79 пенсов. Трудовые затраты при создании и НДС, само собой, еще увеличат себестоимость. Пожалуй, вам повезет, если удастся отхватить себе Бенедикта Камбербэтча меньше чем за двести тысяч фунтов стерлингов – если подумать, не то чтобы целое состояние, но, конечно, и не жалкие несколько долларов, о которых нам говорили на биологии. Хотя вообще-то в 2012 году давно любимая зрителями американская научно-популярная программа канала Пи-Би-Эс Nova представила в серии под названием «Охота за элементами» абсолютно эквивалентный анализ и пришла при оценке стоимости основных компонентов человеческого тела к цифре в 168 долларов[6]. Так она проиллюстрировала феномен, к которому мы на этих страницах еще неизбежно вернемся, а именно: в том, что касается человеческого тела, подробности часто оказываются на удивление расплывчатыми.
	Но это все, конечно, на самом деле неважно. Сколько бы вы ни заплатили, как бы тщательно ни контролировали материалы, человека вам не создать. Соберите в команду всех самых умных людей, которые живы сейчас или когда-либо жили, наделите их всей полнотой человеческих знаний, и все они хором не сумеют создать даже единственной живой клетки – что уж говорить о копии Бенедикта Камбербэтча.
	Несомненно, самое поразительное в нас именно это – мы всего лишь набор инертных компонентов, точно таких же, какие можно найти в куче земли. Я уже упоминал об этом раньше, в другой книге, но считаю, что стоит повторить: в элементах, из которых вы состоите, особенно лишь одно – то, что из них состоите вы. Это и есть истинное чудо жизни.

	Мы проводим все свое существование в этом теплом дрожащем комке плоти и при этом считаем его чем-то само собой разумеющимся. Сколькие из нас хоть приблизительно знают, где находится селезенка или что она делает? Или в чем разница между сухожилиями и связками? Или чем занимаются лимфатические узлы? Можете вы прикинуть, сколько раз в день моргаете? Пятьсот? Тысячу? Само собой, вы понятия не имеете. А между тем вы моргаете четырнадцать тысяч раз в день – так часто, что за один день бодрствования ваши глаза двадцать три минуты проводят закрытыми[7]. Однако вам никогда не приходится об этом задумываться, потому что каждую секунду каждого дня ваше тело выполняет в буквальном смысле бессчетное число задач: квадриллион, нониллион, квиндециллион, вигинтиллион (это все реально существующие понятия) – в общем, число, значительно превосходящее возможности человеческой фантазии, – и при этом не требует ни мгновения вашего внимания.
	За примерно секунду, прошедшую с тех пор, как вы начали читать это предложение, ваше тело выработало миллион красных кровяных телец. Они уже несутся внутри вас, струясь по венам, поддерживая в вас жизнь. Каждое из них опишет по вам около ста пятидесяти тысяч кругов, раз за разом доставляя кислород к вашим клеткам, а затем, потрепанное и уже бесполезное, позволит другим клеткам тихонько убить себя ради высшей цели – вашего блага.
	В общем и целом, для того чтобы получились вы, требуется семь миллиардов миллиардов миллиардов (это 7 000 000 000 000 000 000 000 000 000, или семь октиллионов) атомов. Никто не знает, почему эти семь миллиардов миллиардов миллиардов атомов столь неистово стремятся быть вами. В конце концов, это неразумные частицы, не обладающие ни единой мыслью, ни крупицей понимания. И однако почему-то на протяжении всего вашего существования они будут строить и поддерживать бесчисленные системы и структуры, необходимые для того, чтобы держать вас на плаву, делать вас вами, придавать вам форму и очертания и позволять наслаждаться редким и чрезвычайно приятным состоянием, известным как жизнь.
	Это гораздо более внушительная задача, чем вам кажется. В распакованном виде вы положительно огромны. Ваши легкие, если их развернуть, покроют целый теннисный корт, а дыхательные пути, скрытые в них, протянутся от Лондона до Москвы. Ваши кровеносные сосуды, вытянутые в линию, можно два с половиной раза обернуть вокруг Земли[8]. А самое удивительное – это ДНК. В каждой вашей клетке ее скручено по метру, а клеток столько, что, если вы развернете всю ДНК своего тела в тонкую однослойную нить, она протянется на десять миллиардов миль – дальше Плутона[9]. Только подумайте: вас хватит, чтобы выйти за пределы Солнечной системы! Вы в самом буквальном смысле имеете космические масштабы.
	Но ваши атомы – это просто кирпичики, сами по себе они не живые. Где конкретно начинается жизнь, сказать не так просто. Основной единицей жизни является клетка – с этим согласны все. В клетке полно трудяг – рибосом и белков, ДНК, РНК, митохондрий и многих других микроскопических загадок, но все они сами по себе не живые. По сути, клетка – это просто ячейка, своего рода комнатка: именно что клетка, в которой они содержатся, – и сама по себе она такая же неживая, как и любая другая комната. И все же как-то так выходит, что, когда все эти вещи объединяются, получается жизнь. Это момент, который пока что ускользает от науки. И я, если честно, надеюсь, что всегда будет ускользать.
	Пожалуй, самое замечательное – то, что в этой структуре нет главных. Каждый компонент клетки реагирует на сигналы от других компонентов, все они толкаются и стучатся друг об друга, будто игрушечные машинки в парке развлечений, но каким-то образом все это хаотичное движение выливается в плавные, скоординированные действия не только внутри клетки, но и по всему телу – в результате общения клеток друг с другом в разных уголках вашего личного космоса.
	Сердце клетки – это ядро. В нем содержится ДНК клетки – целый метр, как мы уже упомянули, скрючившийся в пространстве, которое мы можем с полной справедливостью назвать бесконечно малым. Так много ДНК в ядре клетки помещается потому, что она поразительно тонка. Чтобы добиться толщины самого тоненького человеческого волоса, вам придется положить рядом двадцать миллиардов нитей ДНК[10]. Каждая клетка тела (строго говоря, каждая клетка, имеющая ядро) содержит два экземпляра ДНК. Вот почему вам хватит ее до Плутона и еще дальше.
	ДНК существует только для одной цели – создавать новую ДНК. Ваша ДНК – это просто инструкция по сборке вас. Молекула ДНК, как вы наверняка помните из бесчисленных телевизионных программ, если не из школьной биологии, состоит из двух нитей, которые соединяются перекладинами, образуя знаменитую витую лестницу, известную как двойная спираль. ДНК делится на сегменты, называемые хромосомами, и более короткие отдельные единицы, называемые генами. Сумма всех ваших генов – это геном.
	ДНК чрезвычайно стабильна. Она способна существовать десятки тысяч лет. Именно с ее помощью специалистам сегодня удается изучать антропологию очень далекого прошлого. Ничто, чем вы владеете в данный момент, – ни письмо, ни драгоценность, ни семейная реликвия – наверняка не проживет тысячу лет, но ваша ДНК почти бесспорно сохранится и будет все таким же носителем информации, если только кто-то потрудится ее отыскать. ДНК передает данные с необычайной точностью. Она делает лишь одну ошибку на каждый миллиард скопированных букв. И однако это означает примерно три ошибки, или мутации, на каждое деление клеток. Большинство этих мутаций организм может проигнорировать, и лишь иногда они оказывают долгоиграющее влияние. Это – эволюция.
	У всех компонентов генома есть одна-единственная цель – поддерживать существование вашей генеалогической ветви. Удивительно думать, что гены, носителем которых вы являетесь, чрезвычайно древние и, возможно, даже вечные – по крайней мере, на данный момент. Вы умрете и исчезнете с лица земли, но ваши гены будут возрождаться снова и снова – до тех пор, пока вы и ваши потомки не перестанете размножаться. И конечно же, мысль о том, что за три миллиарда лет, прошедших с момента зарождения жизни, ваша личная родословная ни разу не прерывалась, потрясает. Для того чтобы вы оказались здесь сейчас, каждому из ваших предков нужно было успешно передать свой генетический материал новому поколению, умудрившись не отдать концы или иным образом не выпасть из репродуктивного процесса. А это впечатляющая череда триумфов.
	Непосредственная обязанность генов – хранение инструкций для компоновки белков. Большинство полезных компонентов в организме – это белки. Одни из них ускоряют химические изменения и известны как ферменты. Другие передают химические сообщения и известны как гормоны. Третьи нападают на патогены и называются антителами. Самый крупный из всех наших белков называется титин, и он помогает контролировать эластичность мышечной ткани. Длина химического названия титина составляет 189 819 букв, что делает его самым длинным словом в английском языке, вот только словари не учитывают химические названия[11]. Никто не знает, сколько в нас всего типов белка, но оценки варьируются от нескольких сотен тысяч до миллиона и более[12].
	Парадокс генетики заключается в том, что мы все очень разные – и вместе с тем генетически почти идентичны. 99,9 % ДНК у всех людей общие, однако двух одинаковых людей не существует[13]. Между моей и вашей ДНК примерно три-четыре миллиона различий – это совсем небольшая доля от общего объема, но ее достаточно для того, чтобы мы получились очень разными[14]. В вас также есть около сотни личных мутаций – участков генетических инструкций, которые не соответствуют полностью ни одному из генов, переданных вам родителями, а принадлежат только вам[15].
	Подробности того, как все это работает, по-прежнему остаются для нас загадкой. Только два процента генома человека кодируют белки – иными словами, только два процента делают что-то наглядно и однозначно полезное. Чем занимаются остальные, неизвестно. Большинство, кажется, просто существует – как веснушки на коже. Значительная часть вообще бессмысленна. Одна конкретная короткая последовательность, называемая Alu-элементом, повторяется более миллиона раз по всей протяженности нашего генома, в том числе иногда прямо среди важных генов, кодирующих белок[16]. Насколько можно судить, это полная тарабарщина, но она составляет 10 % всего нашего генетического материала. Эту таинственную часть какое-то время называли «мусорной ДНК», но в наши дни переименовали в более благородную «темную ДНК», чтобы подчеркнуть, что мы не знаем, за что она отвечает и почему оказалась в геноме. Кое-какая часть связана с регуляцией генов, но остальное еще только предстоит выяснить.
	Тело часто сравнивают с машиной, но на самом деле все куда сложнее. Оно десятилетиями функционирует по двадцать четыре часа в сутки, не нуждаясь (по большей части) в регулярном техобслуживании или смене запчастей, работает на воде и нескольких органических соединениях, обладает мягким и довольно симпатичным экстерьером, приятной гибкостью и мобильностью, с энтузиазмом воспроизводит себя, умеет шутить, привязываться, ценит красивый закат и свежий ветерок. Сколько вам известно механизмов, способных на все это? Спорить бессмысленно. Вы – истинное чудо. Но нужно заметить, тогда и дождевой червь не менее чудесен.
	И как же мы отдаем должное великолепному факту своего существования? Ну, большинство из нас стараются поменьше двигаться и побольше есть. Вспомните, сколько фастфуда вы заталкиваете себе в глотку и сколько времени проводите, развалясь как самый настоящий овощ, перед светящимся экраном. И все же каким-то чудом наши тела милосердно заботятся о нас, извлекают питательные вещества из пестрой смеси мусора, которым мы набиваем щеки, и умудряются держать нас в форме, да еще, как правило, в неплохой, целыми десятилетиями. Самоубийство через разрушительный образ жизни занимает годы.
	Даже если вы почти всё делаете не так, тело поддерживает и охраняет вас. Большая часть человечества так или иначе служит тому доказательством. Из каждых шести курильщиков пять не заболеют раком легких[17]. У большинства идеальных кандидатов на сердечный приступ никогда не случится сердечного приступа. По подсчетам ученых, каждый день от одной до пяти ваших клеток становятся раковыми; ваша иммунная система ловит и убивает их[18]. Задумайтесь об этом. Пару десятков раз в неделю, хорошо за тысячу раз в год, вы заболеваете самой страшной болезнью нашей эпохи, и каждый раз ваше собственное тело вас спасает. Конечно, изредка рак развивается во что-то более серьезное и, возможно, смертоносное, но в целом он встречается редко: большинство клеток в организме реплицируются миллиарды и миллиарды раз без всяких ошибок. Рак может быть частой причиной смерти, но в жизни это событие вовсе не частое.
	Наши тела представляют собой вселенную из 37,2 триллиона клеток[19][20], беспрерывно функционирующих в более или менее полном согласии. Боль, приступ несварения, случайный синяк или прыщ – если все идет нормально, то это единственные напоминания о нашем несовершенстве. Мы могли бы умереть от тысяч причин – чуть более восьми тысяч, согласно «Международной статистической классификации болезней и связанных с ними проблем со здоровьем», составленной Всемирной организацией здравоохранения, – и мы умудряемся избежать их всех, кроме одной[21]. Для большинства из нас это вовсе не плохой результат.
	Видит небо, мы ни в коем случае не идеальны. Челюсти у нас развились недостаточно большими для всего, что туда понатыкано, и потому зубы мудрости приходится удалять, а таз чересчур узкий, из-за чего деторождение сопровождается жуткими страданиями. У нас безнадежно часто болит спина, а большинство органов почти не умеют восстанавливаться сами. Лучеперая рыбка данио-рерио при травме сердца отращивает новые ткани. Если сердце пострадало у человека – что ж, весьма сочувствую. Почти все животные вырабатывают свой собственный витамин С, а мы не можем. Мы воспроизводим все этапы необходимого процесса, за исключением – почему-то – финального, а именно производства одного-единственного фермента[22].
	Чудо человеческой жизни не в том, что у нас есть кое-какие слабости, а в том, что мы не завалены ими по уши. Не забывайте, что вы получили свои гены от предков, большинство из которых даже людьми не были. Кое-кто был рыбой. А еще многие – крошечными пушистыми зверьками, жившими в норах. Вот существа, от которых вы унаследовали генплан своего тела. На протяжении трех миллиардов лет эволюция подрисовывала и переделывала ваши чертежи. Нам всем было бы намного удобней, если б мы могли просто начать все сначала и сконструировать себе тела, подходящие для наших конкретных хомосапиенсовских потребностей – ходить прямо, не разбалтывая колени и спину, глотать без риска задохнуться, выплевывать младенцев, будто автомат с газировкой. Но мы не были созданы такими. Свой путь по тропе истории мы начали как одноклеточные пузыри, дрейфующие в теплых мелководных морях. Все, что произошло с тех пор, было одной сплошной случайностью, долгой и любопытной – но и восхитительной тоже, что, я надеюсь, станет очевидно на следующих страницах.

Глава 2
 Наружность: кожа и волосы 

	Красота лежит лишь на поверхности кожи, а вот уродство пронизывает до самых костей.
 Дороти Паркер

I

	Эта мысль может показаться чуточку удивительной, но кожа является самым крупным из наших органов и, пожалуй, самым универсальным. Она не дает внутренностям вывалиться наружу, а всяким вредным вещам – попасть внутрь. Она смягчает удары. Дарит нам осязание, позволяя ощущать удовольствие, тепло, боль и почти все то, что делает нас живыми. Вырабатывает меланин, чтобы оградить нас от солнечных лучей. Заштопывается, когда мы обходимся с нею неосторожно. Назвать себя красивыми мы можем только благодаря ей. Она заботится о нас.
 	Официально кожа называется кожным покровом. Ее площадь составляет около двух квадратных метров (примерно двадцать квадратных футов), и вся целиком она весит где-то в районе десяти-пятнадцати фунтов (пяти-семи килограммов), хотя многое зависит, естественно, от вашего роста и от размера ягодиц и живота, которые этой коже приходится обтягивать. Нежнее всего покров на веках (его толщина там – всего одна тысячная дюйма), а прочней всего – на пятках и у основания ладоней. В отличие от сердца или почек, кожа никогда не отказывает. «Мы не лопаемся по швам и не начинаем вдруг протекать», – объясняет Нина Яблонски, профессор антропологии Университета штата Пенсильвания и специалистка во всем, что мало-мальски связано с кожей[23].
 	Кожа состоит из внутреннего слоя – дермы – и наружного – эпидермиса. Внешняя поверхность эпидермиса, называемая роговым слоем, полностью состоит из мертвых клеток. Как поразительно думать, что все, что придает вам очарования, уже умерло. В любой точке, где тело касается воздуха, оно – труп. Эти наружные клетки эпителия обновляются каждый месяц. Мы сбрасываем кожу обильно, почти небрежно: около двадцати пяти тысяч частичек в минуту – более миллиона в час[24]. Проведите пальцем по пыльной полке, и значительную часть того, что вы с нее сотрете, будут составлять фрагменты вашего прошлого «я». Безмолвно и безжалостно мы все обращаемся в прах.
 	Частички кожи правильно называть сквамами, или чешуйками. Каждый из нас в год оставляет за собою след примерно из фунта (или полкило) пыли[25]. Если сжечь содержимое пылесоса, преобладающим запахом будет та безошибочная вонь, которую мы ассоциируем с горящими волосами. Это потому, что кожа и волосы состоят практически из одного и того же материала: кератина.
 	Под эпидермисом находится более плодородная дерма, в которой обитают все функционирующие системы кожи: кровеносные и лимфатические сосуды, нервные волокна, корни волосяных луковиц, потовые и сальные железы. Под нею (технически уже не являясь частью кожи) находится подкожный слой, где хранится жир. Пусть он и не входит в кожную систему, но все же остается важной частью вашего тела, потому что хранит энергию, обеспечивает изоляцию и прикрепляет кожу к телу, спрятанному под ним.
 	Никто не знает наверняка, сколько точно отверстий у вас в коже, но частота перфорации определенно впечатляет. По большинству оценок, у нас где-то от двух до пяти миллионов волосяных фолликулов и, скорее всего, раза в два больше потовых желез. Фолликулы выполняют двойную функцию: в них прорастают волоски и через них (из сальных желез) выделяется кожное сало, которое смешивается с потом, покрывая поверхность кожи маслянистым слоем. Он сохраняет ее эластичной и делает негостеприимной средой для множества чужеродных организмов. Иногда поры забиваются крошечными пробками из отмершей кожи и подсохшего кожного сала, и так появляются те самые знаменитые черные точки. Если вдобавок в фолликул попадает инфекция и он воспаляется, результатом становится подростковый кошмар, известный под названием «прыщ». Молодежь страдает от прыщей просто потому, что их сальные железы – как и все их железы – работают очень активно. Когда недуг становится хроническим, он превращается в акне – термин весьма неопределенной этимологии[26]. По-видимому, он связан с греческим акме, обозначающим высокое и достойное восхищения достижение, каковым лицо, покрытое угрями, без сомнения, не является. Как эти две концепции слились – загадка. Но термин впервые использовали в английском языке в 1743 году в Британском медицинском словаре.
 	Кроме того, дерма напичкана разнообразными рецепторами, которые в буквальном смысле поддерживают нашу связь с миром. Если на щеке у вас играет легкий ветерок, об этом вам сообщают ваши тельца Мейснера[27]. Когда вы кладете руку на горячую плиту, вскрикивают тельца Руффини. Клетки Меркеля реагируют на постоянное давление, а тельца Пачини – на вибрацию.
 	Тельца Мейснера – всеобщие любимцы. Они засекают легкие прикосновения и особенно обильны в эрогенных зонах и других областях повышенной чувствительности: на кончиках пальцев, губах, языке, клиторе, пенисе и так далее[28]. Их назвали в честь немецкого анатома Георга Мейснера, которому приписывают их открытие (в 1852 году), хотя его коллега Рудольф Вагнер утверждал, что на самом деле открыл их он сам. Они даже из-за этого рассорились, чем доказали, что в науке не существует предмета, слишком мелкого для склоки.
 	Все эти рецепторы точнейшим образом откалиброваны для того, чтобы позволить вам ощущать окружающий мир. Тельце Пачини способно засечь движение в пределах 0,00001 миллиметра – настолько микроскопическое, что его и движением-то назвать трудно. Более того, им даже не требуется непосредственный контакт с материалом, который они анализируют. Как отмечает Дэвид Дж. Линден в своей книге «Осязание», вонзив лопату в гравий или песок, вы ощущаете разницу между ними, хотя касаетесь при этом только лопаты[29]. Забавно, но у нас нет рецепторов, которые засекали бы влажность[30]. Приходится руководствоваться лишь показаниями тепловых сенсоров – именно поэтому, когда вы садитесь на что-то мокрое, то обычно не можете определить, в самом ли деле под вами мокро или просто холодно.
 	Женские ладони обладают гораздо большей тактильной чувствительностью, нежели мужские, но, возможно, только потому, что их площадь обычно меньше и, следовательно, они опутаны более плотной сетью рецепторов[31]. Что любопытно, мозг сообщает вам не то, какое ощущение вы испытываете, а какое должны испытывать. Вот почему нежное прикосновение возлюбленного приносит удовольствие, но то же самое прикосновение от незнакомца покажется противным или жутким. И поэтому же очень трудно пощекотать самого себя.

 
	Одно из самых запоминающихся и неожиданных событий, которые мне довелось пережить во время работы над этой книгой, произошло в секционном зале Медицинской школы Ноттингемского университета, когда профессор и хирург по имени Бен Олливер (подробно о котором речь пойдет чуть позже) сделал на руке одного из трупов аккуратный надрез и подцепил кусочек кожи толщиной с миллиметр. Она была настолько тонкой, что казалась прозрачной. «Вот, – сказал он, – где сосредоточен весь цвет нашей кожи. Раса – это всего лишь клочок эпидермиса».
 	Чуть позже, когда мы с Ниной Яблонски встретились в университетском городке Стейт-Колледж, штат Пенсильвания, я упомянул об этом. Она энергично закивала в знак согласия. «Поразительно, что такой мелкой детали нашей анатомии придается такое большое значение. Люди ведут себя так, словно цвет кожи определяет характер, хотя на самом деле это всего лишь реакция на солнечные лучи. В биологии понятия расы не существует вовсе: ни цвет кожи, ни черты лица, ни тип волос, ни структура костей – ничто подобное не является определяющим качеством среди народов. И все же только подумайте, сколько людей на протяжении истории пострадало от рабства, ненависти, судов Линча и ограничений фундаментальных прав личности – и все из-за цвета своей кожи».
 	Нина Яблонски – высокая элегантная женщина с коротко остриженными серебристыми волосами – работает в очень опрятном кабинете на четвертом этаже корпуса антропологии Университета штата Пенсильвания, но заинтересовалась кожей она почти тридцать лет назад, в юности, когда была приматологом и палеобиологом в Университете Западной Австралии в Перте. Готовя лекцию о различиях между цветом кожи приматов и человека, она поняла, что информации по этому вопросу на удивление мало, и взялась за исследование, которое стало делом всей ее жизни. «Оно началось как небольшой, довольно невинный проект, но в конечном итоге заняло большую часть моей профессиональной карьеры», – признается она. В 2006 году Яблонски выпустила книгу «Кожа: Естественная история» (Skin: A Natural History), весьма благосклонно принятую коллегами, а еще через шесть лет опубликовала продолжение под названием «Живой цвет» (Living Color: The Biological and Social Meaning of Skin Color).
 	Научная подоплека пигментации оказалась более сложной, чем кто-либо мог себе представить. «За пигментацию у млекопитающих отвечает более ста двадцати генов, – объясняет Яблонски, – поэтому в ней совсем непросто разобраться». Точно можно сказать вот что: кожа приобретает свой цвет благодаря целому ряду пигментов, самым важным из которых является вещество, официально называемое эумеланином, но широкой общественности известное как меланин[32]. Это одна из старейших молекул в биологии, она встречается по всей живой природе. Меланин не только окрашивает кожу. Он придает цвет птичьим перьям, текстуру и люминесценцию – рыбьей чешуе, а чернилам каракатицы – черноту с пурпуровым отливом. Он замешан даже в том, почему у фруктов появляются коричневые бока. Что касается наших тел, меланин также отвечает за окраску волос. С возрастом его выработка резко замедляется – вот почему у пожилых людей волосы имеют тенденцию седеть[33].
 	Меланин – великолепное естественное средство для защиты от солнца, – говорит Яблонски. – Он вырабатывается в клетках, называемых меланоцитами. У всех нас, независимо от расы, меланоцитов одинаковое количество. Разница только в том, сколько они производят меланина.
 
	Реакция меланина на солнечный свет частенько бывает в буквальном смысле неровной и порождает веснушки, известные науке как эфелиды[34].
 	Цвет кожи является классическим примером того, что называют «конвергентной эволюцией», – аналогичного результата развития вида в двух или более разных местах обитания. Например, у коренных жителей Шри-Ланки и Полинезии кожа одинаково светло-коричневая не из-за какой-то там прямой генетической связи, а потому, что они независимо друг от друга эволюционировали для комфортного существования в условиях своей среды. Раньше считалось, что депигментация занимает от десяти до двадцати тысяч лет, но теперь благодаря геномике мы выяснили, что она может происходить гораздо быстрее – возможно, всего за две-три тысячи лет. А еще мы выяснили, что такое случалось уже не один раз. Светлая кожа – «депигментированная кожа», как называет ее Яблонски, – появлялась на Земле по крайней мере трижды. Завораживающий диапазон оттенков, которым может похвастаться население нашей планеты, находится в постоянном процессе трансформации. По выражению Нины Яблонски, «мы оказались прямо посреди очередного эксперимента в процессе человеческой эволюции».
 	Существует предположение, что светлая кожа может быть следствием миграции людей и зарождения сельского хозяйства. Его суть в том, что общества охотников-собирателей получали значительное количество витамина D из рыбы и дичи и что это количество резко упало с началом культивации зерновых культур и особенно с переселением в северные широты. Поэтому более светлая кожа, необходимая для синтеза недостающего витамина D, стала серьезным эволюционным преимуществом.
 	Витамин D критически важен для здоровья. Он укрепляет кости и зубы, повышает иммунитет, борется с раком и поддерживает сердце. Полезная штука, с какой стороны ни глянь. Получать его можно двумя способами – из пищи или через солнечный свет. Проблема в том, что излишнее воздействие ультрафиолетовых лучей солнца повреждает ДНК у нас в клетках и может вызвать рак кожи. Найти точку равновесия не так-то просто. Чтобы справиться с этой проблемой, эволюция вывела целый диапазон тонов кожи, отвечающих интенсивности солнечного света в самых разных широтах. Процесс, в ходе которого человеческое тело приспосабливается к изменившимся обстоятельствам, известен как фенотипическая пластичность. Мы все время меняем цвет кожи: загораем, обгораем под ярким солнцем или розовеем от смущения. Красный цвет солнечного ожога объясняется тем, что крошечные кровеносные сосуды на пораженных участках наливаются кровью, делая кожу горячей на ощупь[35]. Научное название следа от солнечного ожога – эритема[36]. Беременные женщины часто отмечают потемнение сосков и ареол, а иногда и других частей тела, таких как живот и лицо, в результате повышенной выработки меланина. Этот процесс называется мелазмой, но цель его нам пока неясна[37].
 	То, что от гнева к лицу приливает краска, кажется слегка нелогичным. Когда тело готовится к схватке, оно посылает кровь в места, где она в этот момент нужнее всего, а именно к мышцам, – но зачем вдруг посылать ее к лицу, где она не приносит никакой наглядной физиологической пользы, остается загадкой. Одно из предположений Яблонски заключается в том, что это каким-то образом помогает выровнять кровяное давление. Или, может, просто подает противнику сигнал отступить, показывая, что мы злы не на шутку.
 	Как бы там ни было, неспешный процесс эволюции различных тонов кожи прекрасно справлялся, пока люди оставались на одном месте или мигрировали медленно, но сегодняшняя крайняя мобильность приводит к тому, что многие люди оседают в регионах, к уровню освещенности которых не подходит вовсе никакой тон кожи. В таких местах, как Северная Европа и Канада, извлечь из слабого солнечного света достаточное количество витамина D для поддержания здоровья в зимние месяцы просто невозможно, какой бы бледной ни была кожа, поэтому его нужно употреблять с пищей, и достаточного количества не получает почти никто – что неудивительно. Чтобы восполнить недостаток этого витамина с помощью одной только пищи, вам пришлось бы съедать пятнадцать яиц или шесть фунтов (почти три килограмма) швейцарского сыра в день – или, что более посильно, но едва ли более приятно, глотать по половине столовой ложки рыбьего жира. В Америке витамином D обогащают молоко, что очень удобно, однако оно все же обеспечивает лишь треть дневной нормы взрослого человека. В результате, по примерным подсчетам, около пятидесяти процентов людей во всем мире испытывают дефицит витамина D по крайней мере в течение части года[38]. В северном климате это число, возможно, достигает девяноста процентов.
 	Одновременно с более светлой кожей у людей также стали появляться более светлые глаза и волосы – но случилось это совсем недавно[39]. Светлые глаза и волосы развились где-то в районе Балтийского моря около шести тысяч лет назад. Почему – непонятно. Цвет волос и глаз не связан с метаболизмом витамина D и, если уж на то пошло, вообще ни с какими физиологическими процессами, так что практической пользы от него как будто бы нет никакой. Теория такова, что эти черты выбирались в качестве маркеров племени или потому, что люди считали их более привлекательными. Если у вас голубые или зеленые глаза, причина не в том, что в вашей радужке этого цвета больше, чем у других людей, а просто в том, что других цветов в ней меньше. Глаза выглядят голубыми или зелеными именно от недостатка других пигментов.
 	Цвет кожи менялся в течение гораздо более длительного периода – по крайней мере шестидесяти тысяч лет[40]. Но процесс этот был отнюдь не прямолинейным. «Некоторые народы депигментировались, а некоторые – репигментировались, – рассказывает Яблонски. – Одни, перебираясь в новые широты, изменяли цвет кожи разительно, а другие не изменяли почти вовсе».
 	К примеру, у коренных жителей Южной Америки кожа светлее, чем можно было бы ожидать в тех широтах, где они обитают[41]. Это потому, что с точки зрения эволюции они появились там недавно. «Им удалось добраться до тропиков довольно быстро, к тому же у них было при себе немало полезных вещей, в том числе и одежда, – рассказала мне Яблонски. – Этим они, по сути, помешали процессу эволюции». Несколько труднее оказалось объяснить ситуацию койсанских народов с юга Африки[42]. Они всегда жили под пустынным солнцем и никогда не мигрировали на большие расстояния, но кожа у них на пятьдесят процентов светлее, чем можно было бы предположить на основе их среды. Сегодня бытует предположение, что генетическая мутация, ответственная за более светлую кожу, пришла к ним со стороны когда-то за последние две тысячи лет. Кто именно был ее носителем, науке неизвестно.
 	Развитие методов анализа древних образцов ДНК в последние годы привело к тому, что мы постоянно узнаем все новые и новые факты, многие из которых поражают воображение, иные запутывают, а некоторые вызывают ожесточенные споры. В начале 2018 года, проведя анализ ДНК, ученые из Университетского колледжа Лондона и Британского музея естественной истории объявили о том, что древний британец, известный под именем «человек из Чеддара», имел оттенок кожи «от темного до черного»[43]. (Если точнее, по их словам, вероятность того, что у него была темная кожа, составляла семьдесят шесть процентов.) Кроме того, судя по всему, глаза у него были голубые. Человек из Чеддара был одним из первых, кто вернулся в Британию после окончания последнего ледникового периода (около десяти тысяч лет назад). Его предки прожили в Европе тридцать тысяч лет; это более чем достаточный срок, чтобы стать светлокожими, – или, по крайней мере, так предполагалось ранее. Однако существует и мнение, что ДНК была в слишком плохом состоянии, а наше понимание генетических механизмов пигментации пока еще не настолько полно, чтобы делать какие-то решительные выводы о цвете кожи и глаз человека из Чеддара[44]. Что ж, по крайней мере, это служит напоминанием о том, сколь много нам еще предстоит узнать. «Что касается кожи, во многих отношениях мы пока еще находимся в самом начале пути», – призналась мне Нина Яблонски.

 
	Кожа бывает двух видов: с волосами и без. Гладких безволосых участков не так много. По-настоящему безволосая кожа у нас только на губах, сосках и гениталиях, а также на ладонях и ступнях. Остальное тело покрыто либо заметными волосами, которые называются терминальными, как, например, голова, либо пушковыми волосами – мягкими и незаметными, как на щечке у ребенка. На самом деле мы такие же волосатые, как наши родственники-приматы[45]. Просто наши волосы намного тоньше и бледнее. Всего на теле около пяти миллионов волосков, но количество колеблется в зависимости от возраста и окружающих условий – и вообще, цифра в любом случае всего лишь примерная[46].
 	Наличие волос – это уникальное свойство млекопитающих. Как и кожа под ними, они служат множеству целей: обеспечивают тепло, амортизацию и маскировку, защищают тело от ультрафиолетового излучения и помогают членам группы посылать друг другу сигналы агрессии или возбуждения[47]. Однако часть этих функций, само собой, работает не столь успешно, когда волос почти нет. У всех млекопитающих, когда им холодно, мышцы вокруг волосяных луковиц сокращаются – это явление по-научному называется «пилоэрекция», но более широко известно под именем «мурашки». Покрытым мехом млекопитающим оно обеспечивает удобный слой воздушной теплоизоляции между волосками и кожей, но для людей не несет абсолютно никакой физиологической выгоды и лишь служит напоминанием о том, насколько мы сравнительно лысые[48]. Пилоэрекция также приводит к тому, что волоски млекопитающего встают дыбом (чтобы животное казалось более крупным и грозным), поэтому, когда мы испуганы или на нервах, у нас появляется гусиная кожа, но это, конечно, людям тоже не слишком помогает[49].
 	Две самые упрямые загадки в сфере изучения человеческих волос таковы: когда мы стали практически безволосыми и почему сохранили заметные волосы лишь на нескольких участках тела? Что касается первого, невозможно с уверенностью заявить, когда люди лишились волосяного покрова, поскольку волосы и кожа в ископаемом материале не сохраняются, но генетические исследования показывают, что темная пигментация датируется примерно 1,2–1,7 миллиона лет назад[50]. Когда мы были еще покрыты мехом, темная кожа нам не требовалась, так что эти данные настойчиво указывают на возможные временные рамки обезволосения. Почему же мы сохранили волосы на некоторых частях тела? Что касается головы, тут все довольно очевидно, но с другими местами уже сложнее. Волосы надежно теплоизолируют голову в холодную погоду и отражают тепло в жару. По словам Нины Яблонски, мелкие кудри для этих целей наиболее эффективны, «поскольку они увеличивают толщину слоя между поверхностью волос и кожей головы, позволяя воздуху свободно проходить через него». Отдельная, но не менее важная причина сохранения волос на голове заключается в том, что они с незапамятных времен служили инструментом привлечения половых партнеров.
 	А вот с волосами на лобке и в подмышечной области все не так просто. Чтобы сочинить теорию о том, как волосы под мышками улучшают качество человеческой жизни, нужно попотеть. Например, есть предположение, что вторичный волосяной покров служит для улавливания или рассеивания (по разным теориям) запахов или феромонов, завлекающих полового партнера. Все бы хорошо, вот только люди, кажется, не выделяют никаких феромонов. В работе, опубликованной в 2017 году в журнале Royal Society Open Science, исследователи из Австралии приходят к выводу, что у человека феромонов, скорее всего, не существует – и они уж точно не играют какой-либо заметной роли в привлечении партнера[51]. По другой гипотезе, вторичные волосы неким образом защищают кожу от раздражения, хотя очевидно, что множество людей удаляет волосы по всему телу и им ничего и нигде не начинает тереть. Пожалуй, несколько более правдоподобна теория о том, что эти волосы нужны для демонстративных целей – они сигнализируют о наступлении половой зрелости[52].
 	Каждый волос на теле имеет собственный цикл жизни, в который входят фаза роста и фаза отдыха. Для волосков на лице он обычно составляет четыре недели, а вот волосы на голове могут провести с вами аж шесть-семь лет. Волосы в подмышечных впадинах продержатся около полугода, на ногах – месяца два. Волосы вырастают в среднем на треть миллиметра в день, но скорость эта зависит от вашего возраста, состояния здоровья и даже времени года. Удаление волоса – неважно, ножницами, бритвой или воском – никак не отражается на его корне. Каждый из нас за всю жизнь отращивает около восьми метров волос, но, поскольку все они в какой-то момент выпадают, отдельный конкретный волос почти никогда не вырастает длиннее метра[53]. Все их циклы движутся поочередно, поэтому мы обычно не замечаем их выпадения.
 II

	В октябре 1902 года в квартиру на улице Фобур-Сент-Оноре, 157 (богатый район в нескольких сотнях ярдов от Триумфальной арки в Восьмом округе Парижа) вызвали полицию. Произошло убийство, было похищено несколько произведений искусства. Убийца не оставил никаких очевидных улик, но, к счастью, следователям удалось заполучить на место преступления истинного волшебника в деле выявления преступников, человека по имени Альфонс Бертильон.
 	Бертильон изобрел систему идентификации, которую называл антропометрией, но восхищенной публике она стала известна как бертильонаж. Система ввела в обиход концепцию полицейских снимков и по-прежнему повсеместно используемую практику фотографирования каждого задержанного анфас и в профиль[54]. Но выделила Бертильона среди прочих именно дотошность его измерений. У арестованных фиксировали одиннадцать до странности специфических показателей: рост в положении сидя, длину левого мизинца, ширину щеки, – которые Бертильон избрал потому, что они не меняются с возрастом. Изначально система Бертильона служила не для подтверждения виновности, а для поимки рецидивистов. Поскольку во Франции за повторные преступления выносились более жесткие приговоры (которые часто включали ссылку в невеселые жаркие дали вроде Чертова острова), многие преступники отчаянно пытались сделать вид, что раньше ничего незаконного не совершали. Система Бертильона была разработана для их выявления и отлично справлялась с этой задачей. За первый год работы он разоблачил двести сорок одного притворщика.
 	Изучение отпечатков пальцев вообще-то было лишь незначительной частью системы Бертильона, но, когда он нашел на оконной раме в доме 157 по улице Фобур-Сент-Оноре одинокий отпечаток и с его помощью определил убийцу, некоего Анри-Леона Шеффера, это вызвало сенсацию не только во Франции, но и во всем мире. Техника снятия отпечатков пальцев тут же стала фундаментальным орудием в арсенале полиции повсеместно.
 	О том, что отпечатки пальцев у каждого человека уникальны, впервые заявил на Западе в XIX веке чешский анатом Ян Пуркине[55], хотя на самом деле китайцы уже сделали то же самое открытие более тысячи лет назад, а японские гончары на протяжении веков ставили клеймо на свои изделия, вжимая палец в глину перед обжигом. Фрэнсис Гальтон, двоюродный брат Чарльза Дарвина, предлагал использовать отпечатки пальцев для поимки преступников еще за много лет до того, как с этой идеей выступил Бертильон. Ту же мысль высказывал и шотландский миссионер в Японии по имени Генри Фолдс. Бертильон даже не первым использовал отпечаток пальца для поимки убийцы – это сделали за десять лет до того в Аргентине, – но вся слава досталась именно ему.
 	Какой эволюционный императив нарисовал завитки на кончиках наших пальцев? Ответ: никто не знает. Ваше тело – это целая вселенная тайн. Очень большая часть того, что происходит на нем и внутри него, происходит по причинам, которые нам неизвестны, – очень часто, без сомнения, потому что никаких причин нет вовсе. В конце концов, эволюция – случайный процесс. Уникальность всех отпечатков пальцев на самом деле является просто предположением. Никто не может с полной уверенностью сказать, что ваши отпечатки пальцев не совпадают ни с чьими на свете. Можно утверждать лишь одно: никто и никогда еще не находил два набора отпечатков, которые бы совпадали друг с другом в точности.
 	В учебниках отпечатки пальцев называются термином «дерматоглифика». Бороздки, из которых они составлены, – это папиллярные линии. Предполагается, что они помогают нам удерживать предметы, как узор на шинах улучшает сцепление с дорогой, но этого пока что никто так и не доказал[56]. По другим предположениям, завитки на пальцах быстрее испаряют воду, делают кожу пальцев более эластичной и упругой или усиливают чувствительность, но опять же, никто толком не знает, для чего они нужны. Точно так же никто еще даже не приблизился к разгадке того, почему пальцы у нас сморщиваются от долгого нахождения в воде[57]. Чаще всего мелькает мнение, что морщинки помогают воде стекать и усиливают хватку. Но оно, если честно, не внушает особого доверия. Уж наверное, крепкая хватка больше пригодится тому, кто только что свалился в воду, а не тому, кто уже довольно долго в ней сидит.
 	Очень-очень редко рождаются люди с абсолютно гладкими кончиками пальцев – это называется адерматоглифией[58]. Еще у них чуть меньше потовых желез, чем у обычного человека. По-видимому, это предполагает генетическую связь между потовыми железами и отпечатками пальцев, но в чем она может заключаться – это нам еще только предстоит определить.
 	Среди прочих особенностей кожи отпечатки пальцев, говоря откровенно, ничем не выделяются. Куда интереснее потовые железы. Вам, быть может, никогда не приходило это в голову, но потоотделение – неотъемлемая часть существования человека. По выражению Нины Яблонски, «именно старый добрый неприглядный пот сделал людей тем, что они есть сегодня». У шимпанзе в два раза меньше потовых желез, чем у нас, и потому они не могут рассеивать тепло с человеческой быстротой. Большинство четвероногих охлаждается, высовывая язык и пыхтя, что невозможно сочетать с долгим бегом и одновременным тяжелым дыханием – особенно если вы покрытое мехом существо, живущее в жарком климате[59]. Намного удобней делать то, что делаем мы, – выталкивать на почти голую кожу водянистую жидкость, которая, испаряясь, охлаждает тело и этим превращает нас в этакий живой кондиционер. Яблонски пишет: «Потеря большей части волосяного покрова на теле и способность рассеивать избыточное тепло посредством эккринового потоотделения сделали возможным резкое увеличение нашего наиболее чувствительного к температуре органа – мозга»[60]. Вот так, по ее утверждению, потение способствовало нашей мозговитости.
 	Даже в состоянии покоя мы потеем, хотя и незаметно, но если добавить сюда энергичную деятельность и тяжелые условия среды, то наши запасы воды истощатся очень быстро. Питер Старк в своей книге «Последний выдох» (Last Breath: Cautionary Tales from the Limits of Human Endurance) рассказывает, что в человеке массой семьдесят килограммов содержится чуть более сорока литров воды. Просто сидя, дыша и ничего не делая, вы через пот, дыхание и мочеиспускание теряете около полутора литров воды в день. Однако в режиме крайнего физического напряжения скорость потери жидкости способна достигнуть полутора литров в час. Ситуация может очень быстро стать опасной. В изнурительных условиях – например, если вам приходится идти под жарким солнцем – вы легко можете потерять с потом от десяти до двенадцати литров воды за день. Неудивительно, что в жаркий день так важно пить воду.
 	Если не приостановить или не восполнить расход, жертва начнет ощущать головную боль и вялость после потери всего лишь трех-пяти литров жидкости. После шести-семи литров невосполненной потери воды возникнет риск психических изменений. (Именно в таком состоянии обезвоженные туристы покидают тропу и забредают в чащу.) Если человек весом семьдесят килограммов потеряет значительно больше десяти литров, он впадет в шоковое состояние и погибнет[61]. Во время Второй мировой войны ученые исследовали, как долго солдат может идти по пустыне без воды (при условии, что на старте в его организме было нормальное количество жидкости), и пришли к выводу, что при температуре 28 °C он может пройти 45 миль, при 38 °C – 15 миль, а при 49 °C – всего 7 миль (около 11 км).
 	В вашем поте 99,5 % воды. Примерно половина остатка – соль, и еще половина – другие химические вещества. Хотя соль представляет собой лишь крошечную долю общего объема пота, в жаркую погоду можно потерять до двенадцати граммов (три чайных ложки) за день, а это опасное количество, поэтому важно восполнять запасы не только воды, но и соли[62].
 	Потоотделение активируется выбросом адреналина – вот почему человек потеет при стрессе. В отличие от остальной поверхности тела, ладони не потеют из-за физической нагрузки или от тепла – только от стресса. Именно такое связанное с эмоциями потоотделение измеряют детекторы лжи[63].
 	Потовые железы бывают двух видов: эккриновые и апокриновые. Эккриновые железы куда более многочисленны и выделяют водянистый пот – тот самый, от которого на футболке в душный день появляются мокрые пятна. Апокриновые железы находятся главным образом в паху и подмышечной области (по-научному – в аксиллярной, или подкрыльцовой, впадине) и выделяют более густой и липкий пот.
 	Именно эккриновый пот – или, вернее, его химическое расщепление микроорганизмами – является причиной сногсшибательного запаха, исходящего от ваших ног. Вообще-то сам по себе пот ничем не пахнет. Для появления запаха требуются бактерии. Два химических вещества, которые вызывают этот самый запах, – изовалериановая кислота и метандиол – также выделяются в ходе жизнедеятельности бактерий на некоторых сырах, вот почему ноги и сыр часто пахнут очень похоже[64].
 	Набор микробов, обитающих на коже, крайне персонализирован. То, какие микробы на вас живут, в удивительной степени зависит от мыла или моющих средств, которыми вы пользуетесь, от того, носите ли хлопок или шерсть, принимаете ли душ утром или вечером. Некоторые из ваших микробов – постоянные жители, иные же квартируют с неделю или месяц, а потом, словно племя кочевников, незаметно исчезают.
 	На каждом квадратном сантиметре кожи проживает около ста тысяч микробов, и уничтожить их непросто. Согласно одному исследованию, количество бактерий на поверхности кожи после ванны или душа не только не уменьшается, а увеличивается, потому что их вымывает из всяких укромных уголков[65]. Но даже когда мы прикладываем все усилия, очиститься не слишком-то легко. Чтобы надежно отмыть руки после медицинского осмотра, требуется тщательно скрести их под водой с мылом в течение по крайней мере целой минуты – это стандарт, но он практически недостижим для врача, который имеет дело с большим потоком пациентов[66]. Этим в значительной степени объясняется тот факт, что каждый год около двух миллионов американцев подхватывают в больницах серьезную инфекцию (и девяносто тысяч от нее погибают). Как пишет хирург Атул Гаванде,
 	самое сложное – это заставить медиков вроде меня делать то единственное, что неизменно сдерживает распространение инфекций: мыть руки.
 
	В 2007 году Нью-Йоркский университет провел исследование, которое выяснило, что на коже большинства людей живет около двухсот видов микробов, но сами виды у объектов резко отличались. Только четыре одинаковых типа микробов нашлись на всех без исключения. В другом широко известном проекте – исследовании биоразнообразия пупка, проведенном учеными из Университета штата Северная Каролина, – у шестидесяти случайным образом отобранных американцев взяли мазок из пупка и посмотрели, какие микробы там прячутся. Ученые обнаружили 2368 видов бактерий, 1458 из которых были неизвестны науке. (Это в среднем 24,3 абсолютно нового микроба на один пупок.) Количество видов у разных людей варьировалось от 29 до 107. Один из добровольцев где-то раздобыл микроб, который ни разу еще не встречался за пределами Японии – хотя сам испытуемый никогда там не бывал[67].
 	Недостаток антибактериального мыла в том, что оно убивает не только вредные бактерии, но и полезные[68]. То же самое и с дезинфицирующими гелями для рук. В 2016 году Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США запретило девятнадцать веществ, часто встречавшихся в составе антибактериального мыла, на том основании, что производители не доказали их безопасность при длительном применении.
 	Микробы – не единственные обитатели кожи. Прямо сейчас в колосящихся полях вашей головы (и в других жирных местах тоже, но в основном на голове) пасутся крохотные клещи вида Demodex folliculorum (угревая железница). Они, к счастью, чаще всего безобидны, да к тому же невидимы. Они проживают на нас уже так давно, что, согласно одному исследованию, с помощью их ДНК можно отслеживать миграции наших предков, происходившие сотни тысяч лет назад[69]. Учитывая размеры этих клещей, ваша кожа для них – будто гигантская миска хрустящих кукурузных хлопьев. Если закрыть глаза и включить воображение, вы почти услышите, как аппетитно они хрумкают.

 
	Еще одна вещь, которую кожа очень любит, и не всегда понятно почему, – это чесаться. Хотя большую часть случаев легко объяснить (комариный укус, сыпь, ожог от крапивы), частенько причина от нас ускользает. Читая этот абзац, вы, возможно, ощутите желание почесать что-нибудь, что до этого вас совсем не беспокоило, просто потому что я затронул эту тему. Никто не знает, почему мы в этом отношении так внушаемы или даже почему у нас, бывает, что-то чешется в отсутствие очевидных раздражителей. В мозге нет конкретного участка, посвященного зуду, поэтому его неврологические причины изучить почти невозможно.
 	Зуд (на медицинском жаргоне он называется прурит) ограничивается внешним слоем кожи и кое-какими влажными выселками – в первую очередь глазами, горлом, носом и анусом. Чем бы вы ни страдали, селезенка у вас никогда чесаться ни начнет. Исследования по этой теме показали, что самое продолжительное облегчение приносит почесывание спины, но самое большое удовольствие доставляет почесывание лодыжки[70]. Хронический зуд возникает по самым разным причинам: при опухолях головного мозга, инсультах, аутоиммунных заболеваниях, как побочный эффект лекарств и так далее. Одной из самых раздражающих его форм является фантомный зуд, часто возникающий после ампутации, когда у несчастного страдальца постоянно чешется то, что почесать уже просто невозможно.
 	Но, пожалуй, самой необычной историей неутолимых мучений можно назвать случай пациентки, известной как «М.», почти сорокалетней женщины из Массачусетса, у которой после поражения опоясывающим лишаем начал очень сильно чесаться лоб. Зуд настолько сводил ее с ума, что она полностью стерла с головы кожу на участке диаметром около полутора дюймов. Лекарства не помогали. Во сне она чесалась особенно яро – настолько, что однажды утром проснулась и заметила у себя на лице спинномозговую жидкость. Она процарапала дырку в черепе и добралась до мозга. Сегодня, по прошествии более чем двенадцати лет, она, как сообщается, справляется с зудом, не нанося себе серьезного вреда, но он так и не прекратился. Загадочней всего то, что она уничтожила практически все нервные волокна на этом участке кожи и все же он по-прежнему жутко чешется[71].
 	Однако, пожалуй, ни одна загадка внешнего облика человека не вызывает большей тревоги, чем странная тенденция с возрастом терять волосы. На голове у каждого из нас помещается около ста – ста пятидесяти тысяч волосяных фолликулов, хотя очевидно, что не все фолликулы у всех людей одинаковы[72]. В среднем мы каждый день теряем от пятидесяти до ста волос с головы, и иногда они не отрастают обратно. К пятидесятилетию примерно у шестидесяти процентов мужчин есть заметная лысина. У каждого пятого она появляется уже к тридцати. Мы мало что понимаем в этом процессе, знаем лишь, что гормон под названием дигидротестостерон с возрастом частенько начинает чудить и отправляет волосяным луковицам на голове сигнал отключаться, а волоскам, дремлющим в ноздрях и ушах, к нашему ужасу, – пробуждаться к жизни[73]. Единственное известное науке лекарство от облысения – это кастрация.
 	Учитывая, как легко некоторые из нас теряют волосы, несколько иронично, что они почти не поддаются разложению и могут спокойно пролежать в могиле тысячи лет[74].
 	Пожалуй, самый позитивный способ взглянуть на ситуацию – это признать, что если уж необходимо пожертвовать зрелому возрасту какую-то частичку себя, то волосяные фолликулы кажутся самым очевидным кандидатом. В конце концов, от лысины еще никто не умирал.
 
Глава 3
 Ваше микробиологическое «Я» 

	И это вовсе не конец истории пенициллина. Быть может, мы сделали еще только первые робкие шаги.
 Александр Флеминг,Нобелевская лекция, декабрь 1945 г.

I

	Сделайте глубокий вдох. Вы, возможно, полагаете, что ваши легкие наполняются сочным живительным кислородом. Вообще-то нет. Воздух, которым вы дышите, на восемьдесят процентов состоит из азота. Это самый распространенный элемент в атмосфере, и он имеет ключевое значение для нашего существования, но не взаимодействует с другими элементами. Когда вы делаете вдох, азот из воздуха поступает к вам в легкие и снова выходит обратно, будто рассеянный покупатель, который забрел не в тот магазин. Чтобы извлечь из азота пользу, его нужно преобразовать в более общительные соединения, например аммиак, и это делают за нас бактерии[75]. Без их помощи мы бы вымерли. Более того, мы даже зародиться бы не сумели. Пришло время сказать спасибо нашим микробам.
 	Ваше тело является домом для триллионов и триллионов крошечных живых существ, и они приносят вам удивительно много. Им вы обязаны примерно десятой частью усваиваемых калорий, потому что они расщепляют пищу, которая иначе была бы для вас бесполезной, и в процессе извлекают из нее полезные питательные вещества, такие как витамины В2 и В12 или фолиевая кислота. По утверждению Кристофера Гарднера, директора исследований в области питания при Стэнфордском университете, люди вырабатывают двадцать пищеварительных ферментов, что в мире животных является довольно внушительным числом, но бактерии производят десять тысяч – в пятьсот раз больше[76]. «Без них наша жизнь была бы куда менее богата полезными веществами», – объясняет он.
 	По отдельности они бесконечно малы, а их существование мимолетно – среднестатистическая бактерия весит где-то в триллион раз меньше долларовой бумажки и живет не дольше двадцати минут, – но вместе они становятся грозной силой[77]. Гены, с которыми вы родились, останутся с вами на всю жизнь. Вам не купить других, не сменять их на более полезные. Но бактерии умеют обмениваться генами так, словно это коллекционные карточки с покемонами, а еще – подбирать ДНК мертвых соседей[78]. Такая «горизонтальная передача генов», как ее называют, существенно помогает бактериям быстрее адаптироваться к вызовам, которые им бросают природа и наука. Кроме того, ДНК бактерий не так скрупулезно корректируется, поэтому они чаще мутируют, что наделяет их еще большей генетической гибкостью.
 	В самых смелых мечтах мы не можем потягаться с ними способностью к переменам. Кишечная палочка воспроизводится семьдесят два раза в день, а это значит, что число новых поколений, которое нам удалось породить за всю историю человечества, она может настрогать за три дня. Теоретически одна бактерия-родитель способна меньше чем за двое суток произвести потомство, масса которого превысит массу нашей планеты. А за трое – массу наблюдаемой Вселенной[79]. Понятное дело, этого никогда не произойдет, но их рядом с нами уже и так невообразимое количество. Если собрать всех микробов Земли в одну кучу, а остальную животную жизнь – в другую, куча микробов будет в двадцать пять раз больше[80].
 	Не стоит питать иллюзий. Эта планета принадлежит микробам. Мы живем на ней только из милости. Они в нас совсем не нуждаются. Мы без них вымерли бы за один день.

 
	Мы на удивление мало знаем о микробах внутри и вокруг нас, потому что в подавляющем большинстве случаев они не желают жить в лабораторных условиях, отчего их изучение становится делом донельзя проблематичным. Наверняка можно утверждать, что вас, читателя этой книги, зовет домом около сорока тысяч видов микробов: девятьсот из них живут в ноздрях, еще восемьсот – на внутренней поверхности щек, тысяча триста – по соседству, на деснах, а целых тридцать шесть тысяч – в желудочно-кишечном тракте, хотя эти цифры приходится постоянно подправлять в соответствии с последними научными открытиями[81].
 	В начале 2019 года ученые из Института Сенгера в Кембриджшире, обследовав всего двадцать человек, обнаружили сто пять новых видов кишечных микробов, о существовании которых до того никто не подозревал. Точные цифры варьируются у разных людей и даже у одного и того же человека в разные моменты времени, в зависимости от того, юный он или пожилой, где и с кем спал, принимал ли антибиотики, полного он сложения или худощавого. (У худощавых людей кишечных микробов больше, чем у полных; быть может, их худоба хотя бы частично объясняется голодными микробами.) Речь, конечно же, лишь о количестве видов. Что касается отдельных микробов, то их количество и вообразить невозможно, не то что подсчитать: оно исчисляется триллионами. В общей сложности ваша личная порция микробов весит около трех фунтов – примерно столько же, сколько мозг[82]. Некоторые ученые уже начали называть микробиоту одним из органов.
 	Многие годы широко бытовало мнение, что бактериальных клеток внутри нас в десять раз больше, чем человеческих. Оказывается, эта солидно звучащая цифра взята из написанной в 1972 году статьи и является не более чем догадкой. В 2016 году исследователи из Израиля и Канады провели более тщательную оценку и пришли к выводу[83], что в каждом из нас содержится около тридцати триллионов человеческих клеток и от тридцати до пятидесяти триллионов клеток бактерий (это число зависит от множества факторов, таких как здоровье и рацион питания), так что показатели гораздо более равные. Хотя следует также упомянуть, что восемьдесят пять процентов наших собственных клеток составляют красные кровяные тельца, которые на самом деле даже не настоящие клетки, потому что в них нет стандартных клеточных элементов (например, ядра и митохондрии), а просто контейнеры для гемоглобина. И вот еще одно соображение: клетки бактерий – крохотные, а человеческие по сравнению с ними огромны, так что объемами, не говоря уже о сложности выполняемых функций, человеческие клетки, несомненно, впечатляют больше. Однако же, возвращаясь к генетике, у нас внутри около двадцати тысяч наших собственных генов, а генов бактерий, пожалуй, не меньше двадцати миллионов, так что с этой точки зрения мы примерно на девяносто девять процентов состоим из бактерий и лишь на неполный один процент – из себя самих.

 
	Состав микробных сообществ на удивление персонализован[84]. Хотя и во мне, и в вас проживает несколько тысяч видов бактерий, но общими среди них, возможно, окажется лишь крошечная доля. К порядку в доме микробы относятся с величайшей серьезностью. Занимаясь сексом, вы с партнером бессознательно обмениваетесь немалым количеством микробов и другого органического материала. Согласно одному исследованию, единственного страстного поцелуя хватает, чтобы передать изо рта в рот до миллиарда бактерий, а также около 0,7 миллиграмма белков, 0,45 миллиграмма соли, 0,7 микрограмма жиров и 0,2 микрограмма «различных органических соединений» (иными словами, частиц пищи)[85]. Но как только веселье заканчивается, постоянные обитатели всех его участников начинают этакую масштабную уборку, и примерно за день или около того микробный профиль целовавшихся возвращается к более или менее тому же состоянию, в каком он был до того, как они скрестили языки. Время от времени кое-каким патогенным микроорганизмам удается избежать зачистки, и вот тогда-то можно заразиться герпесом или простудой, но такие случаи – исключение.
 	К счастью, большинство микробов никаких дел с нами не имеет. Некоторые просто живут внутри, вовсе не доставляя неудобств (это явление называется комменсализмом). Вредными считается лишь крошечная доля. Из миллиона известных науке микробов только 1415 вызывают заболевания у людей – если подумать, это очень мало[86]. С другой стороны, 1415 болячек – все-таки нешуточное количество, и вместе эти крошечные неразумные существа ответственны за одну треть всех смертей на планете.
 	Кроме бактерий, в ваш личный букет микробов входят грибы, вирусы, протисты (амебы, водоросли, простейшие и т. д.) и археи, которые долгое время считались просто особыми бактериями, но на самом деле представляют собой целую отдельную ветвь жизни. Археи очень похожи на бактерии довольно простым строением и отсутствием ядра, но большой плюс их в том, что они не вызывают у людей никаких известных заболеваний. Максимум, чуточку способствуют образованию газов – если точнее, метана.
 	Стоит помнить, что все эти микробы не имеют почти ничего общего с точки зрения истории и генетики[87]. Единственное, что их объединяет, – это крохотные размеры. Для них вы не человек, а целый мир – огромное и потрясающее изобилие восхитительно богатых экосистем, снабженное удобной функцией мобильности, а также очень полезными привычками чихать, гладить зверюшек и порой мыться не так тщательно, как следовало бы.
 II

	Вирус, по бессмертному выражению британца Питера Медавара, лауреата Нобелевской премии, – это «дурная весть в белковой упаковке». На самом деле очень многие из вирусов вовсе не несут никакой беды – по крайней мере людям. Вирус – штука немного странная: не совсем живая, но определенно не мертвая. Вне живых клеток она становится инертной. Не ест, не дышит, вообще ничего не делает. У вирусов нет двигательных механизмов. Они не передвигаются сами; они ездят автостопом. Нам приходится ходить и собирать их – с дверных ручек, с чужих рук или из воздуха, которым мы дышим. Большую часть времени жизни в них не больше, чем в пылинке, но поместите их в живую клетку, и они разовьют бурную деятельность и начнут размножаться столь же лихорадочно, как любое живое существо.
 	Как и бактерии, вирусы невероятно успешны в эволюционном плане. Вирус герпеса существует сотни миллионов лет и заражает все виды животных – даже устриц[88]. Они к тому же ужасно малы – намного меньше бактерий – и настолько крохотны, что их не разглядеть под обычным микроскопом. Представьте, что мы увеличили вирус до размеров теннисного мячика; человек того же масштаба будет пятьсот миль ростом[89]. А бактерия раздуется, как пляжный надувной мяч.
 	В современном значении очень маленького микроорганизма термин «вирус» стали употреблять только в 1900 году, когда нидерландский ботаник Мартинус Бейеринк обнаружил, что ростки табака, которые он изучал, чувствительны к таинственному возбудителю инфекции, даже более мелкому, чем бактерии. Сначала он назвал этот неизвестный агент contagium vivum fluidum, но потом переименовал в virus, от латинского слова «токсин»[90]. Хотя он был отцом вирусологии, важность его открытия не оценили своевременно, и потому он так и не получил Нобелевской премии, хотя ее заслуживал.
 	Раньше считалось, что все вирусы вызывают болезни – отсюда цитата Питера Медавара, – но сегодня мы знаем, что большинство вирусов заражает только бактериальные клетки и никак не влияет на нас. Известно, что из сотен тысяч вирусов, существование которых можно разумно предположить, только 586 видов вызывают инфекции у млекопитающих, и из них лишь 263 поражают человека[91].
 	О большинстве остальных, непатогенных вирусов нам известно очень мало, ведь обычно изучаются только те, что вызывают заболевания. В 1986 году Лита Проктор, студентка из Университета штата Нью-Йорк в Стони-Брук, решила поискать вирусы в морской воде. Это казалось чудачеством, ведь общепринятое мнение было таково, что в океанах вирусов не бывает, кроме разве что, пожалуй, тех, что ненадолго попадают туда из канализационных труб или подобными путями. Так что для всех явилось некоторым потрясением, когда Проктор обнаружила, что в обыкновенном литре морской воды содержится до ста миллиардов вирусов[92]. А недавно Дана Уиллнер, биолог из Университета штата Калифорния в Сан-Диего, рассмотрела, сколько вирусов живет в легких здорового человека – еще одно место, в котором, как считалось, никаких вирусов не прячется. Уиллнер обнаружила, что обычный человек носит в себе 174 вида вирусов, девяносто процентов из которых еще никогда ранее не встречались науке. Сегодня нам известно, что Земля кишит таким количеством вирусов, какого до недавних пор мы и представить себе не могли. Если верить вирусологу Дороти Кроуфорд, одни только океанские вирусы, выложенные в линию, растянутся на десять миллионов световых лет[93] – расстояние фактически невообразимое.
 	Еще одна яркая характеристика вирусов – их умение выжидать. Весьма поразительный случай, подтверждающий это, произошел в 2014 году, когда группа французских ученых обнаружила в Сибири ранее неизвестный вирус Pithovirus sibericum. Хоть он провел тридцать тысяч лет в заточении в вечной мерзлоте, но стоило ввести его в амебу, как вирус принялся размножаться с юношеской неутомимостью. К счастью, доказано, что P. sibericum не опасен для людей, но кто знает, какое чудовище еще может таиться совсем рядом, ожидая, когда на него кто-нибудь наткнется? Более привычный пример долготерпения вирусов можно наблюдать у вируса варицелла-зостер. Это вирус, который вызывает ветряную оспу у детей, а после этого может инертно сидеть в нервных клетках лет пятьдесят или даже дольше, и вдруг расцвести кошмарным и унизительным недугом старости под названием опоясывающий лишай. Обычно его описывают как болезненную сыпь на торсе, но на самом деле опоясывающий лишай может появиться почти в любой точке поверхности тела. У одного моего друга сыпь вылезла в левом глазу, и он говорил, что это было самое ужасное ощущение в его жизни. (Кстати, английское название этой болезни – shingles – никак не связано с тем же словом shingles, обозначающим «черепица». Медицинский термин происходит от латинского cingulus, что означает нечто вроде «пояс», а покрытие крыши – от латинского scindula, дранка. Просто так вышло, что в английском языке они пишутся одинаково.)
 	Самое привычное из неприятных столкновений с вирусами – это простуда. Все знают, что если вам холодно, то вы скорее подхватите простуду (в конце концов, именно поэтому мы называем ее простудой), однако наука пока еще не смогла доказать, почему это так или даже, если уж на то пошло, действительно ли это так. Люди, бесспорно, чаще простужаются зимой, чем летом, но это, быть может, только потому, что зимой мы проводим больше времени в помещении и чаще контактируем со всем тем, что вытекает и вылетает из окружающих[94]. Простуда – это не отдельная болезнь, а скорее семейство симптомов, вызываемых целой толпой вирусов, из которых самыми зловредными являются риновирусы[95]. Их одних существует не меньше сотни видов. Короче говоря, простуда бывает самая разная – вот почему к ней никогда не вырабатывается полного иммунитета.
 	Долгие годы в Британии, в Уилтшире, работал исследовательский центр, занимавшийся простудой, но в 1989 году он закрылся, так и не отыскав лекарства. Однако эксперименты там проводились любопытные. В ходе одного из них на добровольце закрепили устройство, через которое на ноздри ему с той же скоростью, что и при насморке, текла водянистая жидкость[96]. Потом его пустили поболтать с другими добровольцами, как будто бы у них была вечеринка. Никто не сказал им, что жидкость содержит краску, видимую только в ультрафиолетовых лучах. Через какое-то время, когда все наобщались, включили ультрафиолетовую лампу, и испытуемые с изумлением обнаружили краску повсюду: на руках, голове и торсе каждого участника, а также на стаканах, ручках дверей, диванных подушках, тарелке с орешками – абсолютно на всем. Среднестатистический взрослый касается своего лица шестнадцать раз в час, и каждое из этих прикосновений переносило тестовый «патоген» с носа на тарелку с закусками, а оттуда на ни в чем не повинного другого человека, с него – на дверную ручку, потом на очередную невинную жертву и так далее, пока все и всё вокруг не озарились праздничным сиянием фальшивых соплей. В ходе аналогичного исследования, проведенного Университетом Аризоны, ученые испачкали металлическую дверную ручку офисного здания и обнаружили, что «вирус» распространился по всему строению всего за каких-то четыре часа, «заразив» более половины сотрудников и появившись практически на каждом устройстве общего пользования, вроде копировальных аппаратов и кофемашин[97]. В реальном мире подобные инфекции могут оставаться активными до трех дней[98]. Удивительно, но поцелуи – это наименее действенный (согласно еще одному эксперименту) способ распространения микробов. По результатам исследования добровольцев в Университете Висконсина, которых успешно заразили вирусом простуды, поцелуи оказались почти вовсе неэффективными. Чихание и кашель – столь же бесполезны. Единственный по-настоящему надежный способ передачи возбудителей простуды – физический, через прикосновение.
 	Осмотр поездов метро в Бостоне показал, что металлические шесты – не слишком уютная среда для микробов. Гораздо лучше им живется в тканевой обивке сидений и на пластиковых поручнях[99]. Судя по всему, самым продуктивным способом передачи микробов можно назвать тандем соплей и бумажных денег. Проведенное в Швейцарии исследование показало, что вирус гриппа может прожить на банкноте две с половиной недели, если только при нем есть микроскопическая капля носовой слизи. Без соплей большинству простудных вирусов не протянуть на бумажных деньгах дольше нескольких часов.

 
	Еще два типа микробов, которые частенько таятся в нас, – это грибы и протисты. Грибы долгое время вызывали у научного сообщества некоторое недоумение и классифицировались как просто-напросто чуточку диковинные растения. В реальности же на клеточном уровне они ничуть не похожи на растения. Они неспособны к фотосинтезу и потому не содержат хлорофилла – отсюда отсутствие зеленой окраски. На самом деле грибы ближе к животным, чем к растениям. Лишь в 1959 году их признали совершенно особой формой жизни и выделили им свое собственное отдельное царство. Грибки, на которых мы сфокусируемся, делятся на две группы – плесневые и дрожжевые. По большому счету они для нас не опасны. Лишь примерно триста из нескольких миллионов видов вообще хоть как-то влияют на нас, и большая часть этих Fungi, как они известны в науке, не вызывают серьезных заболеваний, а доставляют только легкий дискомфорт или раздражение, как, например, грибок стопы. Правда, есть кучка куда более вредных грибков, и кучка эта растет.
 	Грибок Candida albicans, причина молочницы, до 1950-х годов обнаруживался только во рту и половых органах, но теперь иногда забирается глубже в тело и начинает расти на сердце и других органах, как плесень на фруктах. То же самое с Cryptococcus gattii: многие десятилетия было известно, что он обитает в канадской провинции Британская Колумбия, в основном на деревьях или в почве вокруг них, но он никогда не причинял вреда человеку[100]. А потом в 1999 году вдруг ударился в вирулентность, вызвав серьезные инфекции легких и мозга у россыпи жертв на западе Канады и в Соединенных Штатах. Точные цифры найти невозможно, потому что болезнь зачастую неверно диагностируется и, что удивительно, в Калифорнии, одном из основных очагов возникновения, ее случаи не подлежат обязательной регистрации в органах санэпиднадзора, однако с 1999 года в западной части Северной Америки было подтверждено более трехсот случаев заболевания, причем примерно треть – со смертельным исходом.
 	Несколько более полная статистика есть по кокцидиоидомикозу, известному широкой публике под названием «долинная лихорадка». Вызывающий ее грибок живет почти исключительно в Калифорнии, Аризоне и Неваде, где заражает от десяти до пятнадцати тысяч человек в год и убивает около двухсот, хотя фактическое число, скорее всего, больше, поскольку симптомы недуга можно спутать с пневмонией. Грибок скрывается в земле, и количество случаев заражения увеличивается при любых колебаниях почвы, например во время землетрясений и пыльных бурь. В целом, по оценкам, грибы каждый год становятся причиной примерно миллиона смертей во всем мире, так что с ними приходится считаться.
 	И, наконец, протисты. Протисты – это все, что нельзя с уверенностью отнести к растениям, животным или грибам; категория, отведенная для тех форм жизни, которые никуда больше не приткнуть. Изначально, в девятнадцатом веке, все одноклеточные организмы назывались простейшими. Предполагалось, что все они – близкие родственники, но со временем стало очевидно, что бактерии и археи принадлежат к отдельным царствам. Протисты – это широченная категория, в которую входят амебы, инфузории туфельки, диатомовые водоросли, слизевики и многие другие организмы, о большей части которых не слыхал никто, кроме работников биологической сферы. Что касается человеческого здоровья, наиболее заслуживают упоминания протисты под названием «плазмодии» (род Plasmodium). Именно эти злобные крошечные существа, перебираясь в нас из комаров, вызывают малярию. Еще протисты ответственны за токсоплазмоз, лямблиоз и криптоспоридиоз.

 
	Короче, нас окружает поразительное разнообразие микробов, и мы едва-едва начинаем понимать, как они на нас влияют, хорошо это или нет. На редкость убедительным примером можно считать случай, произошедший в 1992 году на севере Англии, в старом фабричном городе Брэдфорд, графство Западный Йоркшир[101]. Микробиолог Тимоти Роуботэм по заданию правительства отправился искать источник вспышки пневмонии. В пробе, которую он взял из местной водонапорной башни, обнаружился микроб, подобного которому ни он, ни кто-либо еще никогда раньше не видели. Роуботэм неохотно объявил его бактерией нового вида – не потому, что тот был особенно похож на бактерию, а просто потому, что ничем другим эта штука быть не могла. За неимением лучшего термина он окрестил его Bradfordcoccus. Сам того не подозревая, Роуботэм только что произвел революцию в мире микробиологии.
 	Шесть лет он хранил образцы в морозильной камере, а потом, раньше срока уходя на покой, передал коллегам. В конце концов они попали в руки Ричарда Бертлза, британского биохимика, работавшего во Франции. Бертлз понял, что Bradfordcoccus был вовсе не бактерией, а вирусом – вот только он не подходил ни под одно определение вирусов. Начать с того, что он был значительно крупнее – более чем в сто раз, – чем любой уже известный вирус. В основном у вирусов насчитывается около дюжины генов. У этого было за тысячу. Вирусы не считаются живыми существами, но в генетическом коде Bradfordcoccus обнаружились 62 буквы[102], которые встречаются в геноме всех живых существ с самого рассвета времен, что делает его не только живым, но и, возможно, одним из самых древних жителей Земли.
 	Бертлз назвал новый вирус мимивирусом – от слов «мимикрирующий под микроба». Описанные выводы Бертлзу и его коллегам удалось опубликовать не сразу; они не могли найти ни одного журнала, который бы принял статью, настолько она была поразительной. Водонапорную башню снесли в конце 1990-х годов, и, похоже, она прихватила с собою в небытие единственную известную колонию этого странного и древнего вируса.
 	Однако с тех пор были обнаружены другие колонии еще более огромных вирусов. В 2013 году группа французских ученых под предводительством Жан-Мишеля Клавери из Университета Экс-Марсель во Франции (именно там работал Бертлз, когда описывал мимивирус) обнаружила новый гигантский вирус, который они назвали пандоравирусом. Он содержит не менее двух с половиной тысяч генов, девяносто процентов которых больше нигде в природе не встречается. Затем они нашли третью группу – питовирусы, еще более крупные и уж точно не менее странные. Всего на момент написания этой книги известно пять групп гигантских вирусов, которые не только не похожи ни на что иное на Земле, но и сильно отличаются друг от друга. Существует мнение, что такие странные и чужеродные биочастицы являются доказательством существования четвертого домена жизни наряду с бактериями, археями и эукариотами, к последним из которых относятся сложные формы жизни вроде нас. В деле изучения микробов мы и вправду сделали лишь первые робкие шаги.
 III

	Почти до самой современности предположение, что нечто столь крохотное, как микроорганизм, может причинить нам серьезный вред, считалось очевидно нелепым. Когда в 1884 году немецкий микробиолог Роберт Кох объявил, что единственным источником холеры была бацилла (бактерия в форме палочки), эта мысль вызвала у его именитого, но скептически настроенного коллеги по имени Макс фон Петтенкофер настолько яростное возмущение, что тот устроил настоящую сцену, демонстративно проглотив флакон с бациллами, чтобы доказать, что Кох ошибается[103]. Эта история была бы намного сочнее, если бы Петтенкофер после этого тяжело заболел и отрекся от своих необдуманных возражений, но так вышло, что он не заболел вовсе. Иногда такое бывает. Теперь считается, что Петтенкофер уже переболел холерой раньше и выработал кое-какой остаточный иммунитет. Менее известная подробность: двое его учеников тоже выпили экстракт холеры, и оба очень серьезно захворали. Так или иначе, этот эпизод еще отсрочил принятие общественностью «микробной теории» инфекционных заболеваний, как ее называли. В каком-то смысле до понимания причин холеры и многих других распространенных болезней никому особенно не было дела, ведь лечить их все равно не умели[104].
 	До появления пенициллина самым похожим на «чудесное снадобье» лекарством из существующих был сальварсан, разработанный немецким иммунологом Паулем Эрлихом в 1910 году, но сальварсан помогал лишь при нескольких недугах, главным образом при сифилисе, и имел много недостатков[105]. Его делали из мышьяка, так что он был ядовит, к тому же для лечения требовалось вводить пациенту в руку примерно пинту раствора раз в неделю – и так пятьдесят или даже более недель. Если укол делали менее чем мастерски, жидкость могла проникнуть в мышцы и вызвать болезненные и иногда серьезные побочные эффекты, в том числе необходимость ампутации. Врачи, способные безопасно вводить лекарство, обрели знаменитость. По иронии судьбы, среди наиболее уважаемых был Александр Флеминг.
 	Историю случайного открытия Флемингом пенициллина рассказывали уже множество раз, но едва ли можно найти две абсолютно одинаковые версии. Первый подробный отчет об открытии был опубликован лишь в 1944 году, спустя полтора десятилетия после описываемых событий, когда подробности уже начали стираться, но в самом достоверном виде история звучит так: в 1928 году, пока Александр Флеминг, работавший исследователем в госпитале Святой Марии в Лондоне, был в отпуске, в его лабораторию проникли споры плесени из рода Penicillium и осели на оставленной без присмотра чашке Петри. Благодаря череде удачных совпадений – Флеминг не вычистил чашки Петри перед отбытием, погода тем летом оказалась необычно прохладной (а значит, благоприятной для развития спор), отпуск был долгим, и потому неторопливо растущая плесень успела развернуться в полную силу, – приехав обратно, он обнаружил, что рост бактерий в чашке Петри заметно угнетен.
 	В описаниях открытия часто упоминается, будто грибок, попавший в ту чашку, редко встречается в природе, отчего вся ситуация становится почти что чудом, но это, судя по всему, просто авторская вольность. На самом деле это была плесень Penicillium notatum (современное название – Penicillium chrysogenum), весьма распространенная в Лондоне, так что едва ли стоит особенно изумляться тому, что горстка спор залетела в лабораторию и приземлилась на агар. Еще нередко повторяют, что Флеминг не сумел никак применить свои выводы и лишь через годы другие ученые наконец превратили его открытие в полезное лекарство. Такая интерпретация фактов как минимум невеликодушна. Во-первых, Флеминга стоит похвалить уже за то, что он отметил эффект плесени, – менее внимательный ученый мог бы просто ее выбросить. Кроме того, он прилежно сообщил о своем открытии и даже описал его перспективы для разработки антибиотиков в уважаемом журнале. Еще он постарался превратить это открытие в настоящее лекарство, но предприятие оказалось технически сложным – как позже обнаружили другие ученые – и у него были более неотложные исследовательские интересы, поэтому он не стал упираться. Часто упускается из виду, что Флеминг в те времена уже стал выдающимся ученым и ему без того было чем заняться. В 1923 году он открыл лизоцим, противомикробный фермент, который содержится в слюне, слизи и слезах и играет роль первой линии защиты организма от вторжения патогенных микроорганизмов, и еще не закончил изучать его свойства. Его поступок едва ли можно объяснить глупостью или безалаберностью, на что иногда намекают рассказчики.
 	В начале 1930-х годов в Германии ученые создали группу антибактериальных препаратов, известных как сульфонамиды, но те не всегда исправно действовали и часто имели серьезные побочные эффекты. Команда биохимиков из Оксфорда во главе с выходцем из Австралии Говардом Флори начала искать более эффективную альтернативу и в процессе наткнулась на статью Флеминга про пенициллин. Главным исследователем в Оксфорде был эксцентричный немецкий эмигрант по имени Эрнст Чейн, который жутко смахивал на Альберта Эйнштейна (вплоть до кустистых усов), однако темперамент имел гораздо более бурный[106]. Чейн вырос в зажиточной еврейской семье в Берлине, но бежал в Англию после прихода к власти Адольфа Гитлера. У него было немало талантов, и прежде чем посвятить себя науке, он раздумывал над карьерой концертного пианиста. Но, помимо этого, он был сложным человеком с переменчивым характером и несколько параноидальными наклонностями – хотя, пожалуй, справедливо заметить, что если и есть в истории период, когда паранойю у еврея можно было считать оправданной, так это 1930-е годы. Ожидать от него каких-то открытий казалось по меньшей мере странным, ведь он патологически боялся, что его отравят в лаборатории[107]. Но, несмотря на свой страх, Чейн упорно вел исследования и с изумлением обнаружил, что пенициллин не только убивает патогенные микроорганизмы у мышей, но и не имеет явных побочных эффектов. Он нашел идеальное лекарство: препарат, способный уничтожать цель без всякого сопутствующего ущерба. Проблема, как уже отметил Флеминг, заключалась в сложности производства пенициллина в пригодных для клинического применения объемах.
 	Оксфорд выделил значительные ресурсы и лабораторное пространство для выращивания плесени и кропотливого извлечения из нее крошечных количеств пенициллина под командованием Флори. К началу 1941 года у них накопилось как раз достаточно, чтобы опробовать препарат на полисмене по имени Альберт Александер, чья судьба стала печально совершенным примером того, сколь уязвимы для инфекций были люди до появления антибиотиков[108]. Подрезая розы у себя в саду, Александер оцарапал лицо шипом. В царапину попала инфекция и быстро распространилась. Александер лишился глаза, впал в бред и был на волоске от смерти. Эффект пенициллина оказался чудодейственным. Уже через два дня он мог сидеть на постели и выглядел почти здоровым. Но запасы быстро истощились. В отчаянии ученые отфильтровывали все, что могли, из мочи Александера и вводили препарат повторно, но через четыре дня не осталось вовсе ничего. Бедняге Александеру снова стало хуже, и он умер.
 	Поскольку Британия была сильно занята Второй мировой войной, а Соединенные Штаты еще в нее не вступили, поиски способов массового производства пенициллина переместились в государственный исследовательский центр в Пеории, штат Иллинойс. Ученым и другим заинтересованным сторонам во всех странах-союзницах тайно предложили присылать образцы почвы и плесени. Откликнулись сотни энтузиастов, но среди поступлений не нашлось ничего многообещающего.
 	Потом, через два года после начала экспериментов в Пеории, лаборантка по имени Мэри Хант принесла из местного продуктового магазина дыню. Как она позже вспоминала, на дыне росла «симпатичная золотистая плесень»[109]. Эта плесень оказалась в двести раз мощнее, чем все опробованное ранее. Название и местонахождение магазина, где отоварилась Мэри Хант, канули в Лету, да и сама судьбоносная дыня не сохранилась: срезав пятно плесени, сотрудники лаборатории поделили ее и съели. Но плесень продолжила жить. Весь пенициллин, произведенный с того самого дня, происходит от этой единственной счастливой дыни[110].
 	Не прошло и года, как американские фармацевтические компании уже производили сто миллиардов единиц пенициллина в месяц. Британцы, которые его, собственно, и изобрели, с огорчением обнаружили, что способы производства запатентованы американцами и что им теперь придется платить за право использовать собственное открытие[111].
 	Александр Флеминг получил признание как отец пенициллина лишь в последние дни войны, спустя двадцать лет после своего счастливого открытия, но уж тогда прославился по-настоящему. Его удостоили ста восьмидесяти девяти разнообразных почестей по всему миру, даже назвали его именем кратер на Луне. В 1945 году он разделил Нобелевскую премию по физиологии и медицине с Эрнстом Чейном и Говардом Флори. Флори и Чейн так и не достигли заслуженной известности – отчасти потому, что были гораздо менее общительны, чем Флеминг, и отчасти потому, что его история случайного открытия звучала интересней, чем их история упорных практических экспериментов. Несмотря на то, что Нобелевскую премию присудили им всем, Чейн был убежден, что Флори недостаточно высоко оценивает его вклад, и их былая дружба остыла[112].
 	Еще в 1945 году в своей Нобелевской речи Флеминг предупредил, что микробы могут легко развить устойчивость к антибиотикам, если их использовать неосторожно. Редко когда лауреат в своей речи выказывал подобную прозорливость.
 IV

	Главное достоинство пенициллина – то, что он сметает на своем пути самые разные бактерии, – также является его ключевым недостатком. Чем больше мы подвергаем микробов воздействию антибиотиков, тем больше у них возможностей для развития устойчивости. Ведь после курса антибиотиков выживают как раз самые стойкие представители вида. Атакуя широкий спектр бактерий, вы запускаете множество защитных реакций[113]. И одновременно наносите ненужный побочный ущерб. Действие антибиотиков по своему изяществу примерно похоже на взрыв гранаты. Вместе с плохими микробами они уничтожают и хороших. Появляется все больше свидетельств тому, что часть хороших может никогда уже не оправиться и нам придется платить за это всю жизнь.
 	Большинство жителей Запада к совершеннолетию успевает пролечиться антибиотиками от пяти до двадцати раз. Существуют опасения, что эффект такого лечения может быть кумулятивным, ведь с каждым поколением потомству передается все меньше микроорганизмов. Мало кому это известно так хорошо, как американскому ученому по имени Майкл Кинч. В 2012 году, когда он был директором Центра молекулярных исследований Йельского университета в Коннектикуте, у его двенадцатилетнего сына Гранта начались сильные боли в животе. «Шел первый день летнего лагеря, он съел несколько кексов, – вспоминает Кинч, – поэтому сначала мы подумали, что это просто переизбыток веселья и сладостей, но симптомы усиливались». В конце концов Грант оказался в университетской больнице Йель-Нью-Хейвен, где стремительно произошел целый ряд тревожных событий. Врачи определили, что у него лопнул аппендикс, кишечные микробы проникли в брюшную полость и вызвали перитонит. Потом инфекция переросла в септицемию, иными словами, попала в кровь и теперь могла добраться до любого уголка тела. Ко всеобщему ужасу, четыре антибиотика из тех, что принял Грант, не оказали на микроскопических мародеров никакого влияния.
 	Это нас просто потрясло, – вспоминает Кинч. – У ребенка, который принимал антибиотики только один раз за всю жизнь, от ушной инфекции, обнаружились кишечные бактерии, устойчивые к антибиотикам. Такого не должно было быть.
 
	К счастью, два других антибиотика сработали, и жизнь Гранта оказалась вне опасности[114].
 	Ему повезло, – добавляет Кинч. – Близится день, когда бактерии внутри нас, быть может, выработают резистентность не к двум третям антибиотиков, которыми мы их атакуем, а ко всем. Вот тогда мы окажемся в самой настоящей беде.
 
	Сегодня Кинч работает директором Центра исследовательских инноваций в бизнесе при Университете Вашингтона в Сент-Луисе. Его офис расположен на некогда заброшенной телефонной фабрике, где сделали стильный капитальный ремонт в рамках проекта по реконструкции микрорайона, предпринятого университетом. «Раньше это была главная в Сент-Луисе точка, куда приходили раздобыть крэка», – замечает он с ноткой иронической гордости в голосе.
 	Кинч, веселый мужчина на пороге среднего возраста, был приглашен в Университет Вашингтона развивать предпринимательство, но одной из его главных страстей остается будущее фармацевтической промышленности и изобретение новых антибиотиков. В 2016 году он написал об этом пугающую книгу под названием «Рецепт на перемены: надвигающийся кризис в разработке лекарств» (A Prescription for Change: The Looming Crisis in Drug Development):
 	С 1950-х по 1990-е, – рассказывает он, – в США каждый год появлялось примерно по три новых антибиотика. В наши дни – примерно один новый препарат раз в два года. Антибиотики отзывают с рынка – потому что они больше не действуют или устарели – в два раза чаще, чем появляются новые. Последствия очевидны: арсенал доступных нам препаратов для лечения бактериальных инфекций уменьшается. И этот процесс не подает никаких признаков замедления.
 
	Все это усугубляется тем, что по большей части мы используем антибиотики неадекватно. Почти три четверти из сорока миллионов рецептов на антибиотики, выписываемых в США каждый год, предназначены для лечения болезней, которые антибиотиками не лечатся. По сообщению Джеффри Линдера, профессора медицины из Северо-Западного университета в Иллинойсе и Гарварда, антибиотики назначают семидесяти процентам больных острым бронхитом, хотя в правилах применения недвусмысленно говорится, что никакого проку от них при бронхите нет[115].
 	Еще возмутительней то, что в Соединенных Штатах восемьдесят процентов антибиотиков скармливают сельскохозяйственным животным – главным образом для их утучнения. Производители фруктов также, вполне возможно, используют антибиотики для борьбы с бактериальными инфекциями растений. Это приводит к тому, что большинство американцев, сами о том не подозревая, пассивно принимают антибиотики с пищей (к ней относятся даже некоторые продукты, помеченные как органические)[116]. Швеция запретила сельскохозяйственное использование антибиотиков в 1986 году[117]. Европейский союз последовал ее примеру в 1999-м. В 1977 году Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США постановило прекратить использование антибиотиков для откорма скота, но отказалось от этой идеи, дрогнув под натиском сельскохозяйственников и конгрессменов, которые их поддерживали[118].
 	В 1945 году, в том самом, когда Александр Флеминг получил Нобелевскую премию, лечение стандартного случая пневмококковой пневмонии требовало сорока тысяч единиц пенициллина. Сегодня из-за роста сопротивляемости для достижения того же результата может потребоваться более двадцати миллионов единиц в день, да еще в течение долгого времени. Некоторые заболевания сегодня вообще уже на пенициллин не реагируют. В результате уровень смертности от инфекций все повышается и уже вернулся к показателям сорокалетней давности[119].
 	Честное слово, с бактериями лучше не шутить. Мало того что они неумолимо становятся все более резистентными, так еще и эволюционировали в пугающий новый класс патогенов, широко известных под грозным названием «супербактерии», в котором на сегодняшний день почти уже не осталось преувеличения[120].
 	Микроб Staphylococcus aureus (золотистый стафилококк) частенько встречается на коже человека и в ноздрях. Обычно вреда от него нет, но он настоящий оппортунист и потому при ослаблении иммунитета может проскользнуть сквозь защиту и разбушеваться. К 1950-м годам у него развилась резистентность к пенициллину, но по счастливой случайности был разработан еще один антибиотик – метициллин, который справлялся с инфекциями S. aureus. Но всего через два года после появления метициллина двое людей в Королевской больнице округа Суррей в Гилфорде, неподалеку от Лондона, заразились инфекциями, вызванными S. aureus и не реагировавшими на метициллин. У S. aureus почти моментально развилась новая устойчивая к медикаментам форма. Новый штамм окрестили метициллинрезистентным золотистым стафилококком, или MRSA[121]. Меньше чем за два года он добрался до континентальной Европы, а вскоре после этого – и до Соединенных Штатов.
 	Сегодня MRSA и его родня ежегодно убивают примерно семьсот тысяч человек по всему миру[122]. До недавнего времени MRSA держал в узде препарат под названием ванкомицин, но теперь начала появляться устойчивость и к нему. А с другой стороны на нас наседают микробы с внушительным названием карбапенемрезистентные энтеробактерии (или КРЭ), которые не боятся практически ничего из существующих препаратов. КРЭ убивают около половины заболевших[123]. К счастью, пока что они обычно не поражают здоровых людей. Но не расслабляйтесь, все может измениться.
 	Однако по мере того как проблема растет, фармацевтическая промышленность все менее активно разрабатывает новые антибиотики.
 	Это для них слишком дорого, – объясняет Кинч. – В 1950-х на сумму, эквивалентную сегодняшнему миллиарду долларов, можно было разработать где-то девяносто препаратов. Сегодня те же деньги потребуются примерно на треть всего лишь одного лекарства. Фармацевтические патенты действуют лишь двадцать лет, включая период клинических испытаний. На деле у производителей обычно остается всего лет пять исключительного патента[124].
 
	В результате шестнадцать из восемнадцати крупнейших фармацевтических компаний в мире махнули рукой на разработку новых антибиотиков[125]. Люди принимают антибиотики в течение одной-двух недель. Гораздо выгодней сосредоточить усилия на таких препаратах, как статины или антидепрессанты, которые можно принимать практически бесконечно. «Ни одна здравомыслящая компания не станет браться за новый антибиотик», – утверждает Кинч.
 	Проблема эта необязательно неразрешима, но ею нужно заняться. Если верить прогнозам, при нынешних темпах распространения через тридцать лет резистентные микробы будут убивать по десять миллионов людей в год (а это больше, чем сейчас погибает от рака)[126]. Стоить это будет примерно сто триллионов долларов в пересчете на сегодняшние деньги.
 	Почти все согласны в одном: нам нужен более целевой подход. Например, есть интересная идея о том, как мешать коммуникации бактерий. Бактерии начинают атаковать не раньше, чем соберутся в достаточном количестве – известном как кворум, – чтобы не тратить сил зря. Значит, нужно разработать чувствительные к кворуму препараты, которые не убивали бы все бактерии, а просто держали их число ниже порога кворума, не позволяя запустить механизм атаки[127].
 	Еще одна возможность – использовать бактериофага (это такой вирус), который бы сам находил и убивал болезнетворные бактерии. Бактериофаги – их часто сокращают до просто фагов – не особенно известны большинству людей, однако они являются самыми распространенными на Земле биочастицами[128]. Ими покрыты практически все поверхности планеты, включая нас. Они виртуозно делают одно: расправляются с конкретной бактерией. Значит, медикам нужно будет выявлять патогенный микроорганизм и выбирать, какой из фагов подходит для его устранения, – процесс более дорогой и долгий, но к нему бактериям гораздо сложнее будет развить устойчивость.
 	Несомненно лишь то, что надо что-то делать. «Мы обычно говорим, что кризис в сфере антибиотиков надвигается, – отмечает Кинч, – но это совсем не так. Он настал. Пример моего сына показывает, что мы уже сталкиваемся с подобными проблемами – и они станут еще намного серьезнее». Или, по словам одного врача, «может статься, однажды мы просто не сможем проводить протезирование суставов или другие рутинные операции из-за слишком высокого риска заражения».
 	День, когда кто-то снова погибнет, оцарапавшись шипом розы, возможно, не так уж далек.
 
Глава 4
 Мозг 

	Наш мозг – пространнее Небес.
 	Вложите – купол в купол, —
 	И Мозг вместит весь небосвод
 	Свободно – с Вами вкупе.
 Эмили Дикинсон(перевод В. Марковой)

	Самая необыкновенная вещь во Вселенной скрывается у вас в голове. Обыщите каждый дюйм космического пространства и, пожалуй, нигде не найдете ничего столь же восхитительного, сложного и высокофункционального, как три фунта губчатой массы, расположившиеся между вашими ушами.
 	Для столь великого чуда природы человеческий мозг на редкость невзрачен. Во-первых, он на 75–80 процентов состоит из воды, а остаток приходится в основном на жиры и белки. Как все-таки удивительно, что три таких простых вещества, объединяясь, наделяют нас мышлением, памятью, зрением, эстетическим суждением и всеми прочими нашими возможностями. Если бы вы вытащили свой мозг из черепа, то почти наверняка поразились бы тому, какой он мягкий. Разные люди сравнивали консистенцию мозга с тофу, мягким маслом или слегка переваренным бланманже[129].
 	Величайший парадокс мозга заключается в том, что все, что вы знаете о мире, рассказывает вам орган, который сам никогда этого мира не видел. Мозг проводит свои дни в тишине и темноте, словно узник в темнице. У него нет болевых рецепторов, он в буквальном смысле ничего не чувствует. Он ни разу не ощущал на себе тепла солнечных лучей или ласкового дуновения ветерка. Для вашего мозга мир – просто поток электрических импульсов, похожих на морзянку. И из этой скудной, нейтральной информации он создает для вас – в буквальном смысле создает – живую, трехмерную, чувственно привлекательную вселенную. Ваш мозг – это и есть вы. Все остальное – лишь каркас и канализация.
 	Даже если вы просто спокойно сидите и ничего не делаете, ваш мозг за тридцать секунд обрабатывает больше информации, чем космический телескоп Хаббла обработал за тридцать лет. Кусочек коры размером в один кубический миллиметр (примерно с песчинку) вмещает в себя две тысячи терабайт информации. Туда можно было бы записать все когда-либо снятые фильмы вместе с трейлерами – или около 1,2 миллиарда экземпляров этой книги[130]. По подсчетам журнала Nature Neuroscience, человеческий мозг в общей сложности содержит приблизительно двести эксабайт информации, что сравнимо с объемом «всех цифровых данных, имеющихся в современном мире»[131]. Если это не самая необыкновенная вещь во вселенной, то нас, должно быть, ожидают какие-то поистине чудесные открытия.
 	Мозг часто изображают ненасытным органом. Он составляет всего два процента массы тела, но сжигает двадцать процентов его энергии[132]. У новорожденных этот показатель еще выше – как минимум шестьдесят пять процентов. Именно поэтому младенцы все время спят – растущий мозг отнимает у них очень много сил. По той же причине у них высокий процент телесного жира – это энергетический резерв на случай необходимости. Мышцы, конечно, сжигают даже больше энергии – около четверти от общего количества, но мышц у вас много; в пересчете на единицу материи мозг с большим отрывом возглавляет рейтинг самых энергоемких органов[133]. Но при этом он и восхитительно продуктивен. Мозгу нужно всего около четырехсот калорий в день – примерно столько, сколько можно получить из черничного кекса. Попробуйте сутки проработать на ноутбуке, зарядив его от кекса, и посмотрим, что у вас выйдет.
 	В отличие от других частей тела, мозг сжигает свои четыре сотни калорий с постоянной скоростью, и неважно, чем вы занимаетесь. Напряженные размышления не помогут вам похудеть. На самом деле они как будто не приносят вообще никакой пользы. Ученый по имени Ричард Хайер из Калифорнийского университета в Ирвайне с помощью позитронно-эмиссионной томографии выяснил, что самые упорно работающие мозги обычно показывают самые скудные результаты. Куда эффективней, согласно его выводам, функционируют те, что способны быстро решить задачу, а затем перейти во что-то вроде режима ожидания[134].
 	В нашем мозге, несмотря на все его невероятные способности, нет ничего исключительно человеческого. Он состоит из точно тех же элементов – нейронов, аксонов, ганглиев и т. д., что и мозг собаки или хомяка. У китов и слонов мозг намного больше, чем у нас, хотя, конечно, и тела у них значительно крупнее. Но даже у мыши, увеличенной до человеческих размеров, мозг будет не меньше нашего, а у птиц – и того внушительней. А еще, оказывается, устройство человеческого мозга чуть менее впечатляет сложностью, чем издавна предполагалось. Долгие годы научная литература утверждала, что он состоит из сотни миллиардов нервных клеток, или нейронов, но скрупулезные подсчеты, проведенные бразильской ученой-нейробиологом Сюзаной Херкулано-Хузель в 2015 году, показали, что реальное число ближе к восьмидесяти шести миллиардам – разница довольно-таки существенная[135].
 	Нейроны отличаются от большинства других клеток, обычно круглых и компактно устроенных. Нейроны имеют продолговатую, нитевидную форму, которая помогает им быстрее обмениваться электрическими сигналами. Главная нить нейрона называется аксоном. На кончике аксон ветвится, расходясь отростками-дендритами, число которых может доходить до четырехсот тысяч. Крохотное пространство между окончаниями нервных клеток называется синапсом. Каждый нейрон соединяется с тысячами других нейронов, порождая триллионы и триллионы связей – цитируя нейробиолога Дэвида Иглмана, их столько же «в одном кубическом сантиметре ткани мозга, сколько звезд в Млечном Пути»[136]. И наш интеллект зиждется именно на сложности этого переплетения синапсов, а не на количестве нейронов, как считалось когда-то.
 	Без всяких сомнений, самое любопытное и необычное в нашем мозге – это то, что он для нас по большей части абсолютно бесполезен. Чтобы выжить на Земле, не надо уметь писать музыку или вести философские беседы – по-хорошему, надо быть лишь умней четвероногих, – так почему же мы потратили столько энергии и стольким рисковали ради развития умственных способностей, которые нам не особенно нужны? Это лишь один из множества вопросов о мозге, на которые ваш мозг вам не ответит.

 
	Неудивительно, что в мозге, самом сложном из наших органов, поименованных участков и областей больше, чем в любой другой части тела, но в общем и целом его можно разделить на три части. Венчают всю систему, в прямом и переносном смысле, полушария большого мозга (лат. сerebrum), которые заполняют большую часть черепного свода, – именно их мы обычно представляем себе, думая о «мозге». Там происходит вся наша высшая нервная деятельность. Каждому из полушарий соответствует одна из сторон тела, но по какой-то неизвестной причине подавляющее большинство связей перекрещены, и выходит, что правая сторона головного мозга управляет левой стороной тела и наоборот[137]. Два полушария связаны лентой волокон, которые называются мозолистым телом (лат. corpus callosum, что можно перевести как «жесткий материал» или буквально «мозолистое тело»).
 	Мозг испещрен глубокими щелями, известными как борозды, и гребнями – извилинами, за счет чего увеличивается площадь его поверхности. Расположение борозд и извилин в мозге индивидуально для каждого человека – так же неповторимо, как отпечатки пальцев, – но связано ли оно хоть как-то с интеллектом, темпераментом или какими-нибудь иными определяющими качествами личности, неизвестно.
 	Далее, оба полушария головного мозга делятся на четыре доли: лобную, теменную, височную и затылочную, – каждая из которых специализируется на собственной широкой категории функций. Теменная доля заведует сенсорными сигналами, такими как осязание и чувство температуры. Затылочная доля обрабатывает визуальную информацию, а височная по большей части работает со слухом, однако и в обработке визуальной информации помогает тоже. Уже несколько лет назад ученые выяснили, что в височной доле есть шесть участков, которые реагируют, когда мы смотрим на другое лицо, хотя какие части моего лица возбуждают реакцию каких участков вашего мозга, кажется, еще по большому счету неясно[138].
 	В лобной доле хранятся наши высшие нервные функции – способность к рассуждению, предусмотрительность, умение решать проблемы, эмоциональный контроль и прочее. Именно она отвечает за нашу личность, за то, кто мы такие. Парадоксальным образом, по замечанию знаменитого врача Оливера Сакса, лобные доли были изучены последними из всех областей мозга. «Даже в мои собственные студенческие годы их называли “молчаливыми долями”», – писал он в 2001 году. Но не потому, что кто-то считал, будто эти доли ни за что не отвечают, а лишь потому, что их деятельность не удавалось засечь.
 	Под головным мозгом, в самой задней части головы, примерно там, где она переходит в затылок, находится мозжечок (лат. cerebellum – «маленький мозг»). Хотя мозжечок занимает всего десять процентов внутричерепной полости, в нем находится больше половины нейронов мозга[139]. Такая концентрация объясняется не тем, что мозжечок особенно много думает, а тем, что он контролирует равновесие и сложные движения, а для этого требуется очень изощренная проводка.
 	От основания мозга, словно шахта лифта, соединяющая его с позвоночником и далее с телом, спускается самая древняя его часть – ствол. Это штаб-квартира наших базовых функций: сна, дыхания, сердцебиения. В общественном сознании роль мозгового ствола не особенно освещена, и все же для нашего существования он настолько важен, что в Соединенном Королевстве смерть ствола мозга считается официальным показателем наступления смерти у человека.
 	По всему мозгу, будто изюм по кексу, рассеяны более мелкие структуры: гипоталамус, миндалевидное тело, гиппокамп, теленцефалон, прозрачная перегородка, эпиталамическая спайка, энторинальная кора и еще с десяток или около того других[140], – в совокупности известные как лимбическая система (от лат. limbus, то есть «периферийный»). Можно легко прожить всю жизнь, ни разу не услышав о них ни слова, если только они не выйдут из строя. Например, базальные ганглии играют важную роль в двигательных, языковых и мыслительных процессах, но привлекают к себе внимание обычно лишь в случае дегенерации, вызывающей болезнь Паркинсона.
 	Несмотря на незаметность и скромные размеры, структуры лимбической системы имеют ключевое значение для нашего счастья, поскольку контролируют и регулируют такие фундаментальные процессы, как память, аппетит, эмоции, сонливость и бдительность, а также обработку информации от органов чувств. Концепцию «лимбической системы» представил в 1952 году американский нейробиолог Пол Д. Маклин, но в наши дни не все нейробиологи согласны с тем, что эти компоненты складываются в цельную систему. Многие думают, что это просто пригоршня разрозненных областей, объединенных лишь тем, что они имеют дело с физиологическими процессами, а не с мышлением.
 	Самый важный компонент лимбической системы – это небольшая энергостанция под названием гипоталамус, которая на самом деле вовсе не структура, а просто пучок нервных клеток. Имя свое она получила не по функции, а по расположению – «под таламусом». (Thalamus, в переводе с латыни «камера», представляет собой что-то вроде ретранслятора сенсорной информации и является важной частью мозга – в мозге, ясное дело, нет неважных частей, – но в лимбическую систему не входит.) Что любопытно, на вид гипоталамус очень скромен. Однако, будучи размером с орешек и весом всего лишь в одну десятую унции (три грамма), он в значительной мере управляет важнейшими химическими процессами организма. Он регулирует половую функцию, контролирует голод и жажду, следит за уровнями солей и сахара в крови, решает, когда вам необходимо поспать. Возможно, даже влияет на темпы старения[141]. Ваше успешное существование как человека в немалой степени зависит от этой крошечной штучки.
 	Гиппокамп играет ключевую роль в формировании воспоминаний. (Название его происходит от греческого слова «морской конек» из-за поверхностного сходства с этим животным.) Миндалевидное тело специализируется на обработке интенсивных и нервирующих эмоций – страха, гнева, тревоги, разнообразных фобий. Люди, у которых миндалевидные тела не работают, становятся в буквальном смысле бесстрашными и часто даже не могут распознать страх у окружающих[142]. Особенно бойко эти элементы мозга растут, пока мы спим, – вот почему, быть может, наши сны так часто бывают тревожными. Скорее всего, это просто миндалевидные тела отводят душу[143].
 * * *

	Учитывая то, как тщательно исследован мозг и как давно проводятся эти исследования, поразительно, о скольких элементарных вещах мы еще не знаем или, по крайней мере, не можем прийти к согласию. Например, что конкретно представляет собой сознание? Или что за штука такая – мысль? Ее нельзя поймать в колбу или размазать по стеклышку микроскопа, и все же мысль – это, несомненно, реальное и четкое понятие. Мышление – наш самый важный и чудесный талант, однако мы, по сути, не знаем, что это такое в фундаментальном физиологическом смысле.
 	По большей части то же самое можно сказать и о памяти. Нам многое известно о том, как воспоминания формируются, как и где они хранятся, но не о том, почему одни остаются с нами, а другие нет. Реальная их ценность или полезность явно особенной роли не играет. Я помню весь стартовый состав бейсбольной команды «Сент-Луис Кардиналс» 1964 года – начиная с 1965-го эта информация ни разу мне не пригодилась, да и в 1964-м, если честно, проку от нее было не так уж много, – и однако не могу вспомнить номер собственного мобильного телефона, моментально теряю машину на любой крупной автостоянке, забываю все, кроме первых двух продуктов, которые жена просила купить в супермаркете, и еще множество вещей, без всякого сомнения более важных и полезных, чем состав «Кардиналов» в 1964 году (кстати, там были Тим Маккарвер, Билл Уайт, Хулиан Хавьер, Дик Гроут, Кен Бойер, Лу Брок, Курт Флуд и Майк Шеннон).
 	В общем, есть еще куча всего, что нам только предстоит узнать, и кое-что, чего мы не узнаем никогда. И все же некоторые из уже известных нам фактов как минимум столь же изумительны, как пока еще не раскрытые тайны. Задуматься, к примеру, о том, как мы видим – или, если выразиться чуть точнее, как мозг рассказывает нам, что мы видим.
 	Просто оглянитесь вокруг. Каждую секунду глаза посылают в мозг сотни миллиардов сигналов[144]. Но это лишь часть происходящего. Когда вы что-то «видите», со зрительного нерва поступает лишь около десяти процентов информации[145]. Деконструировать сигналы – распознавать лица, интерпретировать движения, замечать опасность – приходится другим участкам вашего мозга. Иными словами, самая трудоемкая часть зрения – это не получение визуальных изображений, а их интерпретация.
 	Каждой крупице визуальных данных требуется краткий, но ощутимый срок – около двухсот миллисекунд, или одна пятая секунды, – чтобы добраться по зрительным нервам в мозг для обработки и осознания. Одна пятая секунды – это не так уж мало, если требуется быстро среагировать – скажем, отпрыгнуть с пути несущейся машины или увернуться от удара по голове. Чтобы помочь нам одолеть эту крошечную задержку, мозг делает нечто воистину поразительное: он непрерывно прогнозирует, каким будет мир через одну пятую секунды, и именно эту информацию подает нам под видом настоящего. Получается, что мы никогда не видим мир таким, какой он есть в данный момент, а видим лишь то, каким он должен быть через долю секунды в будущем. Иными словами, мы всю свою жизнь проводим в мире, которого пока еще не существует.
 	Мозг постоянно обманывает вас ради вашего же блага. Звук и свет добираются до нас с очень разной скоростью – мы понимаем это каждый раз, когда слышим над головой самолет и, подняв взгляд, видим его безмолвные очертания совсем не в той части неба, откуда доносится звук. В более бытовых контекстах окружающего мира мозг обычно сглаживает эту разницу, и вы ощущаете, что все сигналы достигают вас одновременно.
 	Аналогичным образом мозг фабрикует все компоненты, из которых складываются наши чувства. Это странный, контринтуитивный факт, и все же фотоны не имеют цвета, звуковые волны – звука, молекулы пахучих веществ ничем не пахнут. Как выразился британский врач и писатель Джеймс Ле Фаню, «пусть мы испытываем необоримое ощущение, что зелень деревьев и синева неба струятся в наши глаза, словно в распахнутое окно, но частицы света, попадающие к нам на сетчатку, бесцветны, так же как звуковые волны, бьющиеся в барабанную перепонку, безмолвны, а молекулы запаха сами вовсе не пахучи. Все эти субатомные частицы материи движутся в пространстве невидимо и невесомо»[146]. Богатство и разнообразие жизни рождается у вас в голове. Вы видите не то, что существует на самом деле, а то, что описывает вам мозг, – и это совсем не одно и то же. Взять хоть кусок мыла. Вы никогда не задумывались, почему мыльная пена всегда белая, независимо от цвета мыла? Не потому, что мыло волшебным образом меняет цвет, если его намочить и потереть. На молекулярном уровне оно остается абсолютно таким же, как раньше. Просто пена иначе отражает свет. Тот же самый эффект можно заметить у бушующих волн (вода – зеленовато-голубая, пена – белая) и у множества других вещей. А все потому, что цвет – это не объективная реальность; он рождается лишь в восприятии.
 	Вам наверняка когда-нибудь приходилось сталкиваться с одним из тех тестов на ложное восприятие, где требуется пятнадцать-двадцать секунд неотрывно глядеть на красный квадрат, и когда вы потом переводите взгляд на чистый лист бумаги, то несколько мгновений видите посреди него призрачный квадрат зеленовато-синего цвета. Такой послеобраз возникает из-за того, что фоторецепторы у вас в глазах напрягаются и устают, но главное, что зеленовато-синего цвета там на самом деле нет и никогда не было – он существует лишь в вашем воображении. В каком-то фундаментальном смысле это верно для всех цветов.
 	А еще ваш мозг поразительно хорошо умеет находить закономерности и упорядочивать хаос, в чем можно убедиться на примере вот этих двух хорошо известных оптических иллюзий:

 

	На первой картинке большинство людей видит лишь случайно разбросанные пятна, но только до тех пор, пока им не покажут, что тут изображена собака далматин; почти у всех мозг тут же начинает дорисовывать недостающие грани, и вся композиция обретает смысл. Это тест начали использовать в 1960-х годах, но никто, кажется, не догадался сохранить для истории имя его создателя.
 	О второй картинке известно больше. Она называется треугольником Каницца в честь итальянского психолога Гаэтано Каницца, который создал ее в 1955 году. Само собой, никакого треугольника там на самом деле нет – только тот, что нарисован вашим мозгом.
 	Ваш мозг делает для вас все это, потому что цель его существования – помогать вам всеми возможными способами. И однако, как это ни парадоксально, он в то же время на удивление ненадежен. Несколько лет назад Элизабет Лофтус, психолог из Калифорнийского университета в Ирвайне, выяснила, что людям можно внушить абсолютно ложные воспоминания – например, убедить в том, что в детстве они потерялись в универмаге или торговом центре, и это их очень травмировало, или что в Диснейленде их обнял Багз Банни, – хотя ничего подобного с ними не случалось (хотя бы потому, что Багз Банни вообще не диснеевский персонаж и в Диснейленде ему делать нечего)[147]. Многим она показывала их детскую фотографию, отретушированную так, будто они катались на воздушном шаре, и испытуемые нередко вдруг вспоминали свои ощущения и принимались взволнованно описывать ситуацию, хотя было известно, что никто из них в ней не бывал.
 	Вы, конечно, можете подумать, что уж вам-то никто ничего внушить не сумеет, и, вероятно, будете правы: настолько легковерен лишь примерно один человек из трех, – но есть и другие данные, свидетельствующие о том, что все мы иногда до неузнаваемости искажаем даже самые яркие воспоминания. В 2001 году, сразу после несчастья во Всемирном торговом центре в Нью-Йорке одиннадцатого сентября, психологи из Университета Иллинойса записали подробные рассказы семисот человек о том, где они находились и что делали, когда узнали о случившемся. Через год психологи задали тем же самым людям те же самые вопросы и обнаружили, что почти половина из них теперь существенно противоречат собственным словам[148]. Они заявляли, что были совсем в другом месте, когда узнали о катастрофе, что увидели ее по телевизору, хотя на самом деле услышали по радио, и так далее, – абсолютно не сознавая, что их воспоминания изменились. (Я, со своей стороны, ясно помню, как смотрел прямое включение с места событий по телевизору в Нью-Гэмпшире, где мы тогда жили, вместе с двумя своими детьми, однако позже оказалось, что один ребенок из этих двоих на самом деле в тот момент находился в Англии.)
 	Сохранение воспоминаний – процесс своеобразный и до странности бессвязный. Разум разбивает каждое воспоминание на компоненты – имена, лица, места, контексты, то, как предмет ощущается на ощупь, даже живой он или мертвый, – и рассылает все эти частички по разным участкам мозга, а потом снова вызывает и собирает в одно целое, когда требуется[149]. Одна-единственная мимолетная мысль или воспоминание способны пробудить больше миллиона нейронов, разбросанных по всему мозгу[150]. Более того, эти фрагменты воспоминаний со временем меняют местоположение, мигрируя из одной части коры в другую по причинам абсолютно неизвестным[151]. Что уж тут удивляться, если мы начинаем путать детали.
 	В общем, воспоминания совсем не походят на фиксированную, неизменную запись, вроде документа в каталоге. Они куда более туманны и переменчивы. Как выразилась Элизабет Лофтус в интервью 2013 года, «воспоминания больше похожи на страницу в Википедии. Вы можете зайти туда и отредактировать ее – и другие тоже могут»[152], [153].
 	Существует немало различных классификаций памяти, и, кажется, нет двух источников, которые использовали бы абсолютно одинаковые термины. Чаще всего упоминается разделение на долговременную, кратковременную и рабочую (по длительности); и процедурную, концептуальную, семантическую, эксплицитную, имплицитную, автобиографическую и чувственную (по типу). Однако в самом общем виде память делится на две базовые категории: декларативная и процедурная. Декларативная память – это то, что вы можете выразить словами: названия столиц, дата вашего рождения, как пишется «офтальмолог» и все остальное, что вам известно как факт. Процедурная память – это то, что вы знаете и понимаете, но выразить словами можете с трудом: как правильно плавать, водить машину, чистить апельсин, определять цвета.
 	Рабочая память – это место, где краткосрочные и долгосрочные воспоминания сходятся. Допустим, вас попросили решить математический пример. Сам пример хранится в кратковременной памяти – в конце концов, через несколько месяцев он вам уже точно не понадобится, – а вот навыки, которые нужны, чтобы произвести вычисления, хранятся в долговременной.
 	Ученые также иногда для удобства различают вспоминание, иными словами, то, что вы можете спонтанно вызвать в памяти – что пригодится при участии в викторине, – и распознавание, когда суть немного туманна, но контекст кажется знакомым. Феноменом распознавания объясняется то, почему многие из нас с трудом вспоминают сюжет книги, но нередко ясно помнят, где ее читали, как выглядела обложка и другие кажущиеся бесполезными детали. Распознавательная память на самом деле очень полезна, потому что позволяет не загромождать мозг ненужными подробностями и все же помогает запомнить, где искать эти подробности, случись в них снова нужда.
 	Краткосрочная память и в самом деле очень короткая – что-нибудь вроде адреса или телефона продержится в ней не дольше тридцати или около того секунд. (Если через полминуты оно еще не ускользнуло, технически это уже не краткосрочное, а долгосрочное воспоминание.) Возможности краткосрочной памяти у большинства людей довольно-таки скудны. Шесть разрозненных слов или цифр – вот и все, что мы можем гарантированно удержать в голове дольше нескольких секунд.
 	С другой стороны, приложив усилия, можно научить свою память выполнять самые необычайные трюки. Каждый год в США проводится национальный чемпионат по памяти, на котором происходят воистину поразительные вещи. Один чемпион запомнил 4140 случайных цифр, посмотрев на них всего полчаса. Другой за тот же промежуток времени смог запомнить порядок карт в двадцати семи перемешанных колодах[154]. Еще один запомнил одну колоду карт всего за тридцать две секунды. Возможно, это не самое продуктивное приложение человеческого разума, и все же оно определенно демонстрирует его невероятные возможности и широту применения. Кстати, интеллект у большинства чемпионов не особенно выдающийся. Просто им хватает мотивации, чтобы натаскать свою память на исполнение таких вот изумительных фортелей.
 	Ранее считалось, что память записывает каждое впечатление и навеки сохраняет его где-то в мозгу, но вспомнить большую их часть не в нашей власти. На эту мысль ученых по большей части натолкнула серия экспериментов, проведенных с 1930-х по 1950-е годы в Канаде нейрохирургом Уайлдером Пенфилдом[155]. Во время операций в Монреальском неврологическом институте Пенфилд обнаружил, что прикосновение электродом к мозгу пациента нередко вызывает мощные ощущения – яркие запахи из прошлого, чувство эйфории, иногда забытую сцену из очень раннего детства. Из этого открытия родился вывод, что мозг записывает и хранит каждое сознательное событие в нашей жизни, каким бы тривиальным оно ни было. Однако теперь считается, что подобная стимуляция чаще всего вызывала ощущение воспоминания, а то, что испытывали пациенты, было скорее галлюцинацией, чем вдруг всплывшим событием из прошлого.
 	Несомненно одно: мозг записывает гораздо больше информации, чем мы можем без усилий вызвать в памяти. Возможно, вы не помните большую часть района, в котором жили в детстве, но если вы туда вернетесь и погуляете, то почти наверняка вспомните немало очень конкретных подробностей, о которых не думали долгие годы. Дай нам вдоволь времени и подсказок, и любой из нас, пожалуй, поразился бы, сколько всяких разностей припрятал в себе.
 	По иронии судьбы человек, благодаря которому мы узнали столь многое из того, что нам известно о памяти, сам памятью почти не обладал[156]. Генри Молисон, симпатичный и веселый мужчина двадцати семи лет, жил в Коннектикуте и страдал от тяжелых приступов эпилепсии. В 1953 году, вдохновившись успехами Уайлдера Пенфилда в Канаде, хирург по имени Уильям Сковилл просверлил Молисону череп и удалил с каждой стороны мозга по половине гиппокампа и большую часть миндалевидного тела. Процедура значительно ослабила приступы (хотя и не полностью их устранила), но, увы, Молисон поплатился за это способностью формировать новые воспоминания – этот недуг называется антероградной амнезией.
 	Молисон мог вспомнить события из далекого прошлого, но почти разучился запоминать новую информацию. Стоило человеку выйти из комнаты, и он тут же оказывался забыт. Даже психиатр, долгие годы навещавшая его почти каждый день, каждый раз, появляясь на пороге, знакомилась с ним заново. Молисон неизменно узнавал себя в зеркале, но часто поражался тому, как сильно постарел. Время от времени он загадочным образом умудрялся ухватить кое-какое воспоминание. Ему в память запало, что Джон Гленн был космонавтом, а Ли Харви Освальд – убийцей (хотя он и не мог вспомнить, кого именно Освальд убил), и, переехав в новый дом, он запомнил его адрес и планировку. Но во всем прочем Генри Молисон оставался узником вечного настоящего, которого никак не мог понять. Случай бедняги Молисона стал первым указанием на то, что гиппокамп играет ключевую роль в сохранении воспоминаний. Но он рассказал ученым не столько о том, как именно работает память, сколько о том, как непросто разобраться в принципах ее работы.

 
	Определенно, самое поразительное в мозге – это то, что вся его высшая деятельность: мышление, зрение, слух и прочее – совершается прямо на поверхности, в оболочке мозговой коры, толщина которой всего четыре миллиметра. Первым нарисовал карту этого участка немецкий невролог Корбиниан Бродман (1868–1918). Бродман был одним из самых гениальных и недооцененных нейробиологов нашей эпохи. В 1909 году, работая в исследовательском институте в Берлине, он скрупулезно описал сорок семь разных областей коры головного мозга, которые с тех самых пор называются областями Бродмана. «Редко когда в истории нейробиологии одна-единственная иллюстрация оказывала такое влияние», – столетие спустя написали Карл Циллес и Катрин Амунц в журнале Nature Neuroscience[157].
 	Болезненно застенчивый Бродман долго не получал повышений, несмотря на важность своей работы, и годами не мог занять достойной исследовательской должности. Начало Первой мировой войны еще сильнее застопорило его карьеру, поскольку его отправили трудиться в психиатрическую больницу в Тюбингене. Наконец, в 1917 году, в возрасте сорока восьми лет, он вытянул счастливый билет. Его назначили на важную должность – сделали главой отделения топографической анатомии в институте в Мюнхене. Наконец он обрел экономическую стабильность, позволявшую ему жениться и завести семью, что он в скором времени и сделал. Почти год Бродман прожил в непривычной ему безмятежности. А летом 1918 года, через одиннадцать с половиной месяцев после свадьбы и два с половиной месяца после рождения ребенка, на самом пике семейного и профессионального блаженства, он внезапно подхватил инфекцию и через пять дней умер. Ему было сорок восемь лет.
 	Область, изученная Бродманом, кора головного мозга, – это знаменитое серое вещество. Под ним находится гораздо более объемное белое вещество, названное так потому, что нейроны обернуты бледной жировой изоляцией под названием миелин, которая существенно повышает скорость передачи сигналов. Названия и того, и другого вещества обманчивы. Серое вещество в реальности не особенно серое, а скорее имеет розоватый оттенок румянца. Собственно, серым оно становится лишь при отсутствии кровотока и добавлении консервирующих веществ. Белое вещество также окрестили посмертно, ибо процесс маринования придает миелиновой оболочке нервных волокон сияющий белый цвет.
 	Кстати, представление о том, что мы используем всего десять процентов мозга, ошибочно. Никто не знает, откуда появился этот миф, но он никогда не был истиной и даже не приближался к ней. Так или иначе, вы используете весь мозг целиком – пусть и не всегда очень уж разумно[158].

 
	Чтобы полностью сформироваться, мозгу требуется немало времени. Проводка в мозге подростка смонтирована лишь на восемьдесят процентов (пожалуй, родители подростков несильно удивятся этому факту)[159]. Хотя мозг больше всего растет в первые два года и в десять лет уже на девяносто пять процентов завершен, синапсы окончательно оформляются лишь к двадцати пяти – тридцати годам. А значит, по факту подростковый возраст захватывает значительную часть взрослой жизни. В этот период человек почти наверняка будет более импульсивен и менее вдумчив, чем старшие, а также более восприимчив к воздействию алкоголя. «Подростковый мозг – это не просто взрослый мозг с меньшим пробегом», как выразилась в 2008 году профессор неврологии Франсес Э. Дженсен в статье для Harvard Magazine. Нет, это вовсе иной тип мозга.
 	Прилежащее ядро – область переднего мозга, отвечающая за удовольствие, – вырастает до максимального размера именно в подростковом возрасте. И в тот же самый период организм вырабатывает больше дофамина (нейромедиатора, который вызывает чувство удовольствия), чем когда-либо еще. Вот почему в подростковом возрасте все ощущения более мощны, чем в любую другую пору жизни. Но по той же самой причине погоня за удовольствием становится для подростков «профессиональным» риском. Основной причиной смерти в подростковом возрасте являются несчастные случаи, а основной причиной несчастных случаев – просто-напросто общение с другими подростками. Например, когда их в машине больше одного, вероятность аварии увеличивается сразу на четыреста процентов[160].
 	Нейроны знакомы всем, но немногие слышали о других важнейших клетках мозга – глиоцитах, или глиальных клетках, что несколько странно, ведь их количество в десять раз превышает количество нейронов. Глия (в переводе с греческого «клей» или «шпаклевка») – это совокупность клеток, которые служат опорой нейронам мозга и центральной нервной системы. Их долгое время считали не слишком важными – предполагалось, что они в основном играют роль этакой физической подпорки или, выражаясь анатомическими терминами, внеклеточного матрикса для нейронов, – но сегодня мы знаем, что они участвуют во множестве важных химических процессов, от выработки миелина до выведения отходов.
 	По поводу того, способен ли мозг создавать новые нейроны, единого мнения нет. Группа ученых из Колумбийского университета во главе с Маурой Болдрини в начале 2018 года заявила, что гиппокампы мозга совершенно определенно производят по крайней мере немного новых нейронов, но ученые Калифорнийского университета в Сан-Франциско пришли к ровно противоположному выводу. Трудность в том, что нет четкого способа определить, новый ли нейрон или нет. Точно известно одно: даже если мы в самом деле можем создавать новые нейроны, их ни в коем случае не хватит, чтобы заменить потерянные даже просто в процессе старения, не говоря уже об инсульте или болезни Альцгеймера[161]. В общем – будь то буквально или практически, – если вы вышли из поры раннего детства, то больше мозговых клеток, чем сейчас, у вас уже никогда не будет.
 	Но есть и хорошие новости: мозг способен компенсировать весьма серьезную нехватку массы. Джеймс Ле Фаню в своей книге «Почему мы?» (Why Us?) рассказывает о случае, когда врачи просканировали мозг мужчины среднего возраста с нормальным интеллектом и в изумлении обнаружили, что две трети его черепа занимает огромная доброкачественная киста, которую он, очевидно, носил в себе с младенчества. У него отсутствовала значительная часть теменных и височных долей, а лобных не было совершенно. Оставшаяся треть мозга просто взяла на себя обязанности и функции недостающих двух третей и выполняла их настолько хорошо, что ни он, ни кто-либо еще даже не подозревал, что производительность его мозга весьма и весьма снижена[162].

 
	При всех этих чудесах мозг удивительно молчалив. Сердце стучит, легкие надуваются и сдуваются, кишечник тихонько урчит и булькает, а он просто сидит, притворяясь бланманже, и ничем не выдает своего присутствия. Его поверхностная структура никак не намекает на то, что это инструмент высшей мыслительной деятельности. Как сказал однажды профессор Джон Р. Сёрл из Беркли: «Если бы вы изобретали органический механизм для перекачивания крови, у вас, пожалуй, получилось бы что-то вроде сердца, но если бы конструировали сознание, разве хоть кому-нибудь пришло в голову собрать его из ста миллиардов нейронов?»[163]
 	В общем, едва ли стоит удивляться, что понимание того, как функционирует мозг, приходило к нам медленно и по большей части нечаянно. Один из самых судьбоносных (и, надо заметить, подробно описанных) моментов в истории зарождающейся науки нейробиологии произошел в 1848 году в Вермонте, когда молодой железнодорожный рабочий по имени Финеас Гейдж закладывал в скалу динамит и тот преждевременно взорвался. Отброшенный взрывом двухфутовый лом продырявил Гейджу левую щеку, вышел через макушку, пролетел еще полсотни футов и только тогда грохнулся на землю. Металлический стержень проделал в его мозге аккуратное отверстие диаметром около дюйма. Это кажется чудом, но Гейдж выжил и вроде бы даже не лишился сознания, хотя левый глаз он все же потерял и характер его необратимо испортился. До несчастного случая он был весельчаком и всеобщим любимцем, но после стал угрюм, склочен и обидчив. Цитируя печальное замечание одного из его давних друзей, он просто «больше не был Гейджем». Как и многие люди с повреждениями лобных долей, Гейдж не осознавал своих проблем и не понимал, что изменился. Не сумев прижиться на родине, он переехал из Новой Англии в Южную Америку, а потом в Сан-Франциско, где погиб в возрасте тридцати шести лет, став жертвой эпилептического припадка.
 	История бедняги Гейджа была первым доказательством того, что физическое повреждение мозга способно изменить личность, но в последующие десятилетия другие ученые стали отмечать, что при разрушении или поражении участков лобных долей опухолями больные иногда становятся удивительно безмятежными и спокойными. В 1880-х годах в ходе серии операций швейцарский врач по имени Готлиб Буркхардт хирургическим путем удалил у психически больной женщины восемнадцать граммов мозга, превратив ее (по его собственным словам) из «опасной и буйной сумасшедшей в тихую сумасшедшую»[164]. Буркхардт опробовал эту технику еще на пяти пациентах, но трое умерли, а у двоих началась эпилепсия, так что он сдался. Пятьдесят лет спустя в Португалии профессор неврологии Лиссабонского университета Эгаш Мониш решил попробовать еще раз и начал резать шизофреникам лобные доли в качестве эксперимента, чтобы поглядеть, не утихнет ли от этого их помешательство. Вот так появилась фронтальная лоботомия (хотя в те времена ее частенько называли лейкотомией – особенно в Британии).
 	Мониш представляет собой почти идеальную иллюстрацию того, как не надо заниматься наукой. Он делал операции, не имея ни малейшего представления, какой ущерб они могут нанести или каковы будут результаты. Не проводил предварительных опытов на животных. Не особенно утруждался при выборе пациентов и не интересовался последствиями операций. Вообще-то он даже не проводил эти операции сам, а только командовал учениками и потом с готовностью принимал похвалы за любые успехи. Его метод и в самом деле до определенной степени работал. После лоботомии люди обычно становились менее агрессивными и более послушными, но также очень часто страдали от необратимой потери личности. Несмотря на многочисленные недостатки этого метода и прискорбный уровень медицинского профессионализма Мониша, он прогремел на весь мир и в 1949 году достиг пика славы, получив Нобелевскую премию[165].
 	Американский врач Уолтер Джексон Фримен прослышал о методе Мониша и стал его самым ярым последователем. Почти сорок лет Фримен путешествовал по стране, проводя лоботомии буквально на всех, кого к нему приводили. В одной из поездок он за двенадцать дней прооперировал двести двадцать пять человек. Самым юным из его пациентов было всего четыре года. Он оперировал людей с фобиями, пьяных, подобранных на улице, людей, осужденных за гомосексуальные акты, – короче говоря, любого, у кого медицина или общество находили то, что считали отклонением. Фримен действовал столь быстро и грубо, что присутствовавшие врачи содрогались от ужаса. Он через глазницу вводил в мозг обыкновенный кухонный нож для колки льда, постукивая по нему молотком, чтобы вогнать в череп, а потом энергично вертел, разрезая нейронные связи. Вот как небрежно он сам описывал процедуру в письме к сыну:
 	Я отключаю их… электрическим шоком; потом, пока они под «анестезией», втыкаю нож между глазным яблоком и веком через вершину орбиты прямо в лобную долю мозга и делаю боковой надрез, водя ножом из стороны в сторону. Двух пациентов я прооперировал с обеих сторон, а еще одного – с одной стороны без всяких осложнений, если не считать одного очень темного синяка. Возможно, проблемы возникнут позже, но сама процедура оказалась довольно простой, хотя, бесспорно, зрелище это не из приятных[166].
 
	Да уж. Метод был настолько варварский, что опытный невролог из Нью-Йоркского университета, наблюдая за операцией Фримена, лишился чувств. Зато все происходило быстро: чаще всего уже через час пациенты могли отправляться домой. Как раз эти быстрота и простота и восхитили многих членов медицинского сообщества. Фримен подходил к делу с чрезвычайной легкостью. Он оперировал без перчаток и хирургической маски, обычно в уличной одежде. Его метод не оставлял шрамов, но также означал, что ему приходилось действовать вслепую без всякого понятия о том, какие психические функции он уничтожает. Поскольку кухонные ножи не предназначены для операций на головном мозге, иногда они обламывались, застревая в черепе, и их приходилось удалять хирургическим путем – если они не успевали раньше убить пациента. В конце концов Фримен изобрел для этой процедуры специальный инструмент, хотя по сути это был лишь более прочный ножик для колки льда.
 	Пожалуй, самое поразительное во всем этом то, что Фримен был психиатром без лицензии хирурга, что приводило многих других врачей в ужас[167]. Примерно две трети пациентов Фримена не получили от операции никакой пользы, а некоторым стало хуже. Два человека умерли. Самой известной его неудачей стала Розмари Кеннеди, сестра будущего президента. В 1941 году ей исполнилось двадцать три, она была очаровательной, полной жизни девушкой, но упрямой и склонной к перепадам настроения. Еще она испытывала некоторые трудности с обучением, хотя, судя по всему, они были вовсе не такими серьезными и деструктивными, как порой описывают. Отец девушки, утомленный ее своеволием, устроил ей лоботомию у Фримена, не посоветовавшись с женой. Лоботомия практически уничтожила ее. Следующие шестьдесят четыре года Розмари провела в пансионате на Среднем Западе: она не могла говорить, страдала недержанием и полностью потеряла личность. Любящая мать не навещала ее двадцать лет.
 	Постепенно, когда все увидели, что Фримен и подобные ему оставляют за собою след из обломков людей, лоботомия вышла из моды – особенно с появлением эффективных психотропных препаратов. Фримен продолжал оперировать даже после семидесятилетнего возраста и наконец отправился на покой лишь в 1967 году. Но беды, причиной которых стали он и его последователи, продолжались еще долгие годы. Тут у меня есть кое-какой опыт. В начале 1970-х я два года работал в психиатрической больнице под Лондоном, где одну из палат почти целиком занимали жертвы лоботомий 1940-х и 1950-х годов. Все они за малым исключением были послушными, безжизненными пустыми оболочками[168].
 	Мозг – один из самых уязвимых наших органов. Как это ни парадоксально, само то, что он заключен в плотную защитную оболочку черепа, увеличивает вероятность повреждений, когда он распухает от инфекции или когда в нем оказывается жидкость (например, при кровотечении), потому что дополнительный объем туда не помещается[169]. В результате мозг сдавливается, что может привести к гибели. Также мозг легко повреждается, ударившись о череп от внезапного толчка, например при аварии или падении. Тонкий слой спинномозговой жидкости в мозговых оболочках – внешнем защитном слое мозга – немного пружинит, но лишь немного. Эти травмы, известные как повреждения от «противоудара», появляются на противоположной от места удара стороне мозга, так как мозг бьется о свою собственную предохраняющую (хотя в данном случае – не особенно) оболочку[170]. Такие травмы особенно часто встречаются в контактных видах спорта. Тяжелая или повторная травма может привести к развитию дегенеративного заболевания мозга, известного как хроническая травматическая энцефалопатия (ХТЭ). По одной из оценок, какой-то степенью ХТЭ страдают от двадцати до сорока пяти процентов вышедших на пенсию игроков Американской национальной футбольной лиги, но ученые предполагают, что этот недуг встречается также среди бывших игроков в регби и австралийский футбол и даже среди футболистов, которые часто били по мячу головой.
 	Кроме контактных травм, мозгу угрожают и собственные внутренние бури. Инсульты и судороги – это типично человеческие немощи. Большинству млекопитающих инсульты незнакомы, а если и случаются, то исключительно редко. Однако для людей, как сообщает Всемирная организация здравоохранения, это вторая самая распространенная в мире причина смерти. Причина покрыта мраком неизвестности. Как замечает Дэниел Либерман в своей книге «История человеческого тела», у мозга отличное кровоснабжение, призванное минимизировать риск инсульта, и все же инсульты случаются.
 	Аналогичным образом остается вечной загадкой и эпилепсия, однако она еще обременена тем, что больных ею притесняли и демонизировали на протяжении всей истории человечества. Даже в двадцатом веке общественность еще какое-то время считала, что судороги заразны – что уже одно зрелище припадка может спровоцировать припадок у другого человека. Эпилептиков часто объявляли психически неполноценными и запирали в лечебных учреждениях. Еще совсем недавно, в 1956 году, в семнадцати штатах США эпилептикам запрещалось вступать в брак; в восемнадцати штатах их могли подвергнуть принудительной стерилизации. Последний из этих законов был отменен лишь в 1980 году. В Британии эпилепсия аж до 1970 года оставалась законной причиной для признания брака недействительным[171]. Как выразился несколько лет назад Раджендра Кале в своей статье в «Британском медицинском журнале»,
 	историю эпилепсии можно вкратце охарактеризовать как четыре тысячи лет невежества, суеверий и предрассудков, за которыми последовали сто лет знаний, суеверий и предрассудков[172].
 
	Вообще-то эпилепсия – это не конкретное заболевание, а совокупность симптомов, которые могут варьироваться от кратковременной потери сознания до длительных судорог. Все они вызываются нарушением работы нейронов в мозге. Эпилепсию может вызвать болезнь или травма головы, но очень часто у нее нет явной причины – внезапный и пугающий приступ просто обрушивается из ниоткуда. С помощью современных препаратов удалось значительно облегчить или вовсе исключить приступы у миллионов пациентов, но примерно у двадцати процентов эпилептиков реакции на лекарства не наблюдается. Каждый год примерно один эпилептик из тысячи погибает во время или сразу после приступа – наступает так называемая внезапная смерть при эпилепсии (англ. Sudden Unexpected Death in Epilepsy, или SUDEP). Как пишет Колин Грант в своей книге «Запах гари» (A Smell of Burning: The Story of Epilepsy), «никто не знает, что ее вызывает. Сердце просто останавливается». (Еще один из тысячи эпилептиков каждый год трагически погибает из-за потери сознания при неудачных обстоятельствах – скажем, в ванне или от сильного удара головой.)
 	Мозг – не только чудесное место, но и жуткое. Это неизбежный факт. Кажется, что число любопытных и странных синдромов и состояний, связанных с нервными расстройствами, почти безгранично. Например, синдром Антона – Бабинского, при котором слепые люди отказываются верить в свою слепоту. Больные синдромом Риддоха видят лишь объекты, которые находятся в движении. При синдроме Капгра больные убеждены, что отлично знакомые им люди на самом деле самозванцы. У жертвы синдрома Клювера – Бюси появляется ненасытное стремление есть и совокупляться (ко вполне понятному ужасу близких). Пожалуй, самым причудливым из всех можно назвать синдром Котара, жертвы которого считают, что они умерли, и их невозможно в этом разубедить[173].
 	В мозге одни сплошные сложности. Даже бессознательное состояние – очень многогранная штука. Помимо сна, анестезии и контузии, существует еще кома (глаза больного закрыты, и он совсем не осознает, что происходит вокруг), вегетативное состояние (глаза открыты, но сознания нет) или апаллический синдром (ясность мысли изредка возвращается, но чаще всего сознание спутанное или его нет вовсе). Синдром запертого человека – вообще отдельный разговор. При нем пациент находится полностью в сознании, но парализован и часто может общаться только моргая[174].
 	Никто не знает, сколько людей находится в состоянии минимального сознания или в чем-то еще похуже, однако в 2014 году журнал Nature Neuroscience опубликовал предположение: вполне возможно, что это число достигает сотен тысяч. В 1997 году Адриан Оуэн, бывший тогда молодым нейробиологом в Кембридже, обнаружил, что некоторые больные, которые, как считалось, находились в вегетативном состоянии, на самом деле ясно сознавали все происходящее, но не могли никому об этом поведать[175].
 	В своей книге «В серую зону» (Into the Grey Zone) Оуэн рассказывает о пациентке по имени Эми, которая получила при падении серьезную травму головы и долгие годы пролежала на больничной койке. С помощью функциональной магнитно-резонансной томографии, тщательно следя за реакцией нейронов женщины на вопросы исследователей, удалось определить, что она находится в полном сознании:
 	Она понимала каждый разговор, узнавала каждого посетителя и внимательно слушала каждое решение, принимаемое от ее имени. Но не могла пошевелить ни единым мускулом – ни открыть глаза, ни почесаться, ни донести до людей хоть самое простое желание.
 
	Оуэн полагает, что примерно пятнадцать-двадцать процентов людей, которые, как считается, находятся в вегетативном состоянии, на самом деле всё ясно сознают. Даже сегодня единственный верный признак того, что мозг функционирует, – это когда его владелец сам вам об этом сообщил.
 	Пожалуй, самый неожиданный факт, связанный с мозгом, – это то, что он уменьшился по сравнению с мозгами людей, живших десять или двенадцать тысяч лет назад, и довольно значительно. Если точнее, объем среднестатистического мозга с тогдашнего показателя в 1500 кубических сантиметров снизился до 1350. Словно из него вычерпнули кусок размером с теннисный мяч. Эту перемену не так легко объяснить, потому что она произошла во всем мире одновременно, словно мы все единогласно решили ужать себе мозги. По самой распространенной теории, наш мозг просто стал более производительным, продуктивность на единицу объема повысилась – прямо как у мобильных телефонов, которые по мере уменьшения становились все более многофункциональными. С другой стороны, может, мы просто отупели – этому тоже нет прямых опровержений.
 	Примерно в тот же самый период стали тоньше и наши черепа, что тоже, по сути, никто не может объяснить. Возможно, мы просто перешли на менее опасный и активный образ жизни, и теперь нам уже не надо наращивать такой прочный череп, как раньше[176]. Но опять же, быть может, мы просто уже не те, что были когда-то.
 	А теперь, с этой отрезвляющей мыслью, перейдем к остальной части головы.
 
Глава 5
 Голова 

	То была не просто идея, а вспышка вдохновения. При виде этого черепа перед моим взглядом вдруг засияла, словно огромная равнина, освещенная пылающим небом, проблема природы преступника.
 Чезаре Ломброзо

	Мы все знаем, что без головы жить нельзя, но в конце восемнадцатого века разыгрался нешуточный интерес к вопросу о том, сколько все-таки можно. Нельзя было выбрать более подходящее время, ибо Великая французская революция предоставила пытливым умам исследователей неиссякаемый запас свежеотрубленных голов.
 	В голове, расставшейся с плечами, еще остается насыщенная кислородом кровь, так что потеря сознания может быть не мгновенной. Оценки того, как долго мозг продолжит функционировать, колеблются от двух секунд до семи – и это при условии, что голову отрубили с первого раза, что случалось далеко не всегда. Головы не так-то легко отделяются от тел – даже мощным ударом специально заточенного топора в руках профессионала. Как замечает Франсес Ларсон в своей увлекательной истории казни через обезглавливание «Отсеченные» (Severed), чтобы в корзине оказалась голова шотландской королевы Марии Стюарт, палачу понадобилось три раза от всей души махнуть топором – а ведь у той была сравнительно изящная шея[177].
 	Многие свидетели казней утверждали, что у только что отрубленных голов наблюдались признаки сознания. Говорят, что на лице Шарлотты Корде, казненной в 1793 году за убийство лидера якобинцев Жан-Поля Марата, отразились ярость и презрение, когда палач поднял ее голову над ликующей толпой. Ларсон упоминает и другие сообщения: о том, что казненные моргали или двигали губами, словно силясь что-то произнести. Человек по имени Терье, по слухам, обратил взгляд к говорившему через пятнадцать минут после того, как его голова рассталась с телом. Но в какой степени это движение было рефлекторным или оказалось преувеличено в пересказе – этого не мог сказать никто. В 1803 году двое немецких ученых решили подойти к вопросу с большей научной строгостью. Они набрасывались на головы, стоило им упасть, и немедленно осматривали на наличие признаков сознания, крича: «Вы меня слышите?» Ни одна не ответила, и исследователи пришли к выводу, что потеря сознания следовала немедленно или, по крайней мере, слишком быстро, чтобы этот отрезок времени можно было измерить.

 
	Ни одна другая часть тела не изучалась так бестолково и не сопротивлялась так пониманию исследователей, как голова. Девятнадцатый век, в частности, был в этом отношении буквально золотой порой. В ту эпоху родились две очень разные, но часто путаемые дисциплины – френология и краниометрия. Френология соотносила рельеф шишек на черепе с умственными способностями и чертами характера, и последователи ее всегда были немногочисленны. Почти все без исключения краниометристы отмахивались от френологии как от смехотворной псевдонауки, одновременно с этим продвигая собственную альтернативную околесицу. Краниометрия занималась более точными и тщательными измерениями объема, формы и структуры головы и мозга, но выводы ее, нужно отметить, были не менее нелепы[178].
 	Самым большим энтузиастом краниометрии был ныне забытый, но когда-то весьма известный врач из Центральной Англии Барнард Дэвис (1801–1881). В 1840-х годах Дэвис проникся краниометрией и быстро стал первым в мире специалистом по ней. Из него буквально полились книги с такими внушительными названиями, как «Своеобразие устройства черепа обитателей некоторых групп островов в западной части Тихого океана» и «О весе мозга у различных человеческих рас». Они оказались на удивление популярны. Опус «О синостозности в черепах туземных человеческих рас» выдержал пятнадцать изданий. Эпичное двухтомное сочинение Crania Britannica переиздавалось тридцать один раз.
 	Дэвис прославился настолько, что люди со всего земного шара, в том числе президент Венесуэлы, оставляли ему на изучение свои черепа[179]. Постепенно он собрал самую большую в мире коллекцию; она насчитывала 1540 черепов – больше, чем во всех остальных научных институтах мира, вместе взятых.
 	Дэвис почти ни перед чем не останавливался в погоне за новыми экземплярами в свою коллекцию. Пожелав заполучить черепа представителей коренного народа Тасмании, он написал Джорджу Робинсону, назначенному правительством на пост защитника аборигенов, и попросил прислать ему несколько штук. Поскольку к тому моменту разграбление могил аборигенов уже считалось преступным деянием, Дэвис снабдил Робинсона подробной инструкцией о том, как отделить череп тасманийца от тела, заменив его любым подходящим черепом, так чтобы не возникло подозрений. И очевидно, преуспел, поскольку его коллекция вскоре пополнилась шестнадцатью тасманийскими черепами и одним целым скелетом.
 	Главным стремлением Дэвиса было доказать, будто темнокожие люди созданы отдельно от светлокожих. Он был убежден, что интеллект человека и его моральный компас нестираемо запечатлены в изгибах и отверстиях черепа и являются продуктами исключительно расы и класса[180]. По его мнению, к людям с «цефалическими особенностями» следовало относиться «не как к преступникам, а как к опасным идиотам». В 1878 году, в возрасте семидесяти семи лет, он женился на женщине на пятьдесят лет младше себя. О строении ее черепа история умалчивает.
 	Это инстинктивное желание европейских ученых доказывать, что все другие расы второсортны, было весьма широко распространенным, если не универсальным. В 1866 году в Англии почтенный врач Джон Лэнгдон Хэйдон Даун (1828–1896) впервые описал недуг, который мы сегодня знаем под названием синдрома Дауна, в статье «Заметки об этнической классификации идиотов», но он называл его «монголизмом», а больных – «монголоидными идиотами», абсолютно убежденный в том, что они страдают врожденной регрессией к низшему, азиатскому типу[181]. Даун полагал – и никто его мнения как будто не оспаривал, – что между идиотизмом и этнической принадлежностью имеется тесная связь. Он также записал в регрессивные типы «малайский» и «негроидный».
 	Тем временем в Италии самый выдающийся физиолог страны Чезаре Ломброзо (1835–1909) параллельно с ним вывел теорию, называемую криминальной антропологией. Ломброзо полагал, что преступников порождает эволюционный атавизм, а криминальные наклонности можно предугадать по ряду анатомических особенностей: крутости лба, форме мочек ушей, даже расстоянию между пальцами ног. (Как он объяснял, люди, у которых пальцы широко расставлены, более близки к обезьянам.) Хотя его заявления не имели ни крупицы научного обоснования, Ломброзо получил широкую известность – даже сегодня его иногда называют отцом современной криминологии.
 	Ломброзо часто вызывали в суд в качестве эксперта. В одном из случаев, описанном в книге Стивена Джея Гулда «Ложное измерение человека» (The Mismeasure of Man), его попросили определить, кто из двух мужчин убил женщину. Ломброзо объявил одного из подозреваемых бесспорно виновным, потому что у него обнаружились
 	массивные челюсти, лобные пазухи и зигоматы, тонкая верхняя губа, огромные резцы, необычайно крупная голова [и] приглушенность тактильного восприятия, сопровождаемая сенсорным манчинизмом.
 
	И неважно, что никто не понял и половины этих слов, а прямых улик против бедняги не было вовсе. Его осудили.
 	Но самым влиятельным – и неожиданным – сторонником краниометрии стал великий французский анатом Пьер Поль Брока (1824–1880). Брока был, без всякого сомнения, блестящим ученым. В 1861 году во время вскрытия жертвы инсульта, которая долгие годы ничего не говорила, а лишь без конца повторяла слог «тан», Брока обнаружил в лобной доле мозга речевой центр – никто еще до этого не связывал отдельный участок мозга с конкретной функцией[182]. Речевой центр до сих пор называется центром Брока, а открытый им недуг – афазией Брока. (Страдающий этим заболеванием понимает речь, но неспособен ответить – ему доступны лишь бессмысленные звуки или, в некоторых случаях, пустые фразы вроде «Вот как» или «О боже».)
 	Однако в отношении особенностей характера Брока оказался не столь прозорлив. Он был убежден, даже когда все факты противоречили этому убеждению, что у женщин, преступников и темнокожих иностранцев мозг менее крупный и активный, чем у белых мужчин. Когда ему представляли доказательства ошибочности такой позиции, он всякий раз отметал их, заявляя, что в них наверняка кроется изъян. Также он не спешил верить проведенному в Германии исследованию, которое показало, что мозг немца в среднем на сто граммов тяжелее мозга француза. Столь конфузную разницу он объяснил, предположив, что все французы в исследовании были очень стары и мозги у них усохли. «Степень ущерба, который старость способна нанести мозгу, значительно варьируется», – заявил он. Кроме того, ему пришлось попыхтеть, объясняя, почему у некоторых из казненных преступников мозг оказывался крупным, – в конце концов он решил, что их мозг искусственно разбухал от стресса при повешении. Самый скандальный оборот дело приняло, когда после смерти Брока измерили его собственный мозг и оказалось, что его размеры – меньше среднего.

 
	Человеком, который наконец заложил для исследований человеческой головы хоть что-то похожее на крепкий научный фундамент, был не кто иной, как великий Чарльз Дарвин. В 1872 году, спустя тринадцать лет после работы «Происхождение видов», Дарвин опубликовал еще один знаковый труд «О выражении эмоций у человека и животных», в котором адекватно и без предубеждений рассматривалась мимика. Книга перевернула всеобщие представления не только своей разумностью, но и замечанием о том, что существуют способы выражения эмоций, по-видимому общие для всех народов. Это была гораздо более смелая мысль, чем нам может показаться сегодня, ибо она подчеркивала убеждение Дарвина в том, что все люди, независимо от расы, имеют общее происхождение, а в 1872 году подобные идеи считались просто-напросто революционными.
 	Дарвин осознал именно то, что инстинктивно понимают все дети, – что человеческое лицо крайне выразительно и мгновенно притягивает взгляд. Кажется, относительно того, сколько выражений ему подвластно, не существует даже двух одинаковых мнений – оценки варьируются от 4100 до 10 000, – но их явно очень много[183], [184]. В изменении выражения лица участвует более сорока мышц – а это значительная часть общего количества мускулов в теле. Говорят, что только-только появившиеся на свет младенцы уже предпочитают лицо или даже смутные очертания лица любому другому предмету. Есть целые участки мозга, занятые одним лишь распознаванием лиц.
 	Мы невероятно чувствительны к мельчайшим изменениям настроений или выражений, даже если не всегда замечаем их сознательно. В ходе эксперимента, который Дэниел Макнилл описал в своей книге «Лицо» (The Face), мужчинам показывали две фотографии женщин, идентичные во всех отношениях – за исключением того, что на одной из фотографий зрачки были слегка увеличены. Хотя изменения были настолько незначительными, что их нельзя было заметить осознанно, испытуемые неизменно находили женщин с увеличенными зрачками более привлекательными, хотя и не могли объяснить почему.
 	В 1960-х, спустя почти сотню лет после того, как Дарвин написал «О выражении эмоций», профессор психологии из Калифорнийского университета в Сан-Франциско Пол Экман решил проверить, универсальны ли выражения лица или нет, на примере обособленно живущего в Новой Гвинее племени, члены которого не были знакомы с западной культурой. Экман заключил, что существует шесть универсальных выражений: страх, гнев, удивление, удовольствие, отвращение и грусть. Самым универсальным из всех оказалась улыбка – сознавать это довольно приятно. Еще никогда не находилось ни одного сообщества, которое бы реагировало на улыбку иначе, чем все остальные. Подлинные улыбки кратки – они длятся от двух третей секунды до четырех секунд. Вот почему застывшая на лице улыбка начинает выглядеть угрожающе. Настоящая улыбка – это единственное выражение, которое невозможно подделать. Как еще в 1862 году отметил французский анатом Г.-Б. Дюшен де Булонь, спонтанная искренняя улыбка требует сокращения круговой мышцы в обоих глазах, а независимого контроля над этими мышцами мы не имеем. Можно заставить рот улыбаться, но заставить глаза искриться притворной радостью у вас не выйдет.
 	Пол Экман утверждает, что все мы демонстрируем «микровыражения» – вспышки эмоций продолжительностью не более четверти секунды, которые выдают истинные скрытые чувства, и неважно, о чем говорит более общее, контролируемое выражение лица. По мнению Экмана, почти никто не замечает этих правдивых выражений, но, если вам по-настоящему интересно, что на самом деле думают о вас коллеги и близкие, вы можете научиться их читать.

 
	Если судить по стандартам приматов, голова у нас на редкость чудной формы. Лица наши плоски, лбы высоки, носы выдаются вперед. За эти уникальные черты почти наверняка ответственен ряд факторов: прямохождение, довольно крупный мозг, особенности питания и образа жизни, тот факт, что наше строение позволяет нам долго бегать (что, в свою очередь, влияет на дыхание), и то, что очаровывает нас в половых партнерах. (К примеру, ямочки на щеках – гориллы, которым приспичило, на такое внимания не обращают.)
 	Учитывая то, насколько ключевую роль лица играют в нашем существовании, удивительно, сколько всего в них до сих пор остается для нас загадкой. Взять хоть брови. У всего множества видов гоминидов, которые жили до нас, были выдающиеся надбровные дуги – но мы, Homo sapiens, отказались от них в пользу своих маленьких подвижных бровей[185]. Объяснить почему – не так-то легко. Одна из теорий заключается в том, что брови не дают поту попадать в глаза, но вот что брови действительно умеют лучше всего – так это передавать чувства. Подумайте, сколько мыслей вы можете выразить одним только изгибом брови: от «Мне с трудом в это верится» и «Смотри под ноги» до «Не желаете ли переспать со мной?».
 	Мона Лиза выглядит столь загадочно среди прочего потому, что у нее нет бровей[186]. В одном любопытном исследовании испытуемым были показаны два подретушированных набора фотографий известных людей: на одних фото у них не было бровей, на другом – глаз. Поразительно, но в подавляющем большинстве случаев идентифицировать знаменитостей без бровей добровольцам было труднее, чем без глаз.
 	Ресницы – тоже предмет туманный. Есть кое-какие свидетельства, позволяющие предположить, что ресницы слегка корректируют воздушный поток вокруг глаза, не давая залетать туда пылинкам и другому мелкому мусору, но главное их преимущество, похоже, заключается в том, что они делают лицо более интересным и приятным. Люди с длинными ресницами, как правило, считаются более привлекательными.
 	С носом все еще сложнее. У млекопитающих обычно бывает морда, а не закругленный выдающийся нос. Как объясняет Дэниел Либерман, профессор эволюционной биологии человека в Гарварде, выступающий нос и сложное строение пазух развились у нас для того, чтобы мы дышали эффективнее и не перегревались при долгом беге[187]. Такая модификация явно оказалась удобной, ведь люди и их предшественники уже около двух миллионов лет имеют выступающие носы.
 	Но самое загадочное – это подбородок. Подбородок есть только у людей, и никто не знает, зачем он нам. Никакой структурной пользы подбородки как будто не несут, так что, быть может, нам они просто симпатичны. Либерман, проявив весьма непривычную для себя шутливость, заметил: «Проверить эту последнюю гипотезу особенно непросто, но если у читателя есть предложения касательно подходящего эксперимента, они всячески приветствуются». И все же нет смысла отрицать, что в английском языке неспроста существует выражение «чудо без подбородка»[188] и что скромные размеры подбородка часто ассоциируются со слабохарактерностью и недалекостью.

 
	Как бы мы все ни воспевали вздернутый носик или чарующие глаза, истинное предназначение большинства человеческих черт – помогать человеку интерпретировать мир посредством чувств. Забавно, что мы всегда называем пять чувств, хотя их у нас намного больше. Есть чувство равновесия, ускорения и замедления, положения в пространстве (оно называется проприоцепцией), времени, аппетита. В общей сложности (и в зависимости от того, как их считать) в нас функционирует до тридцати трех систем, благодаря которым мы знаем, где находимся и как у нас дела[189].
 	О вкусе мы побеседуем в следующей главе, когда углубимся в рот, а сейчас давайте рассмотрим три других известнейших чувства, связанных с головой: зрение, слух и обоняние.
 ЗРЕНИЕ

	Глаз – это истинное чудо природы, что уж тут говорить. Около трети всей вашей мозговой коры отведено под обработку зрения. Викторианцы настолько восхищались сложностью строения глазного яблока, что часто использовали его как аргумент в пользу идеи креационизма. Странный выбор, потому что на самом деле все скорее наоборот – причем в буквальном смысле, потому что глаз устроен задом наперед. Палочки и колбочки, которые засекают свет, находятся сзади, а кровеносные сосуды, питающие глаз кислородом, спереди. В глазу тьма сосудов, нервных волокон и всякого случайного мусора, и смотреть приходится сквозь все это.
 	Обычно ваш мозг выкидывает любые попавшиеся помехи, но ему это удается не всегда. Быть может, вам приходилось, взглянув в солнечный день на ясное голубое небо, замечать крохотные белые искры, которые появляются перед взором мимолетно и тут же исчезают в никуда, словно падающие звезды. Так вот, как ни странно, это ваши собственные лейкоциты, плывущие по капилляру перед сетчаткой[190]. Поскольку белые кровяные клетки довольно крупны (по сравнению с красными), они иногда ненадолго застревают в узких капиллярах; именно это вы и видите. Технически такие искажения называются феноменом синего поля, или феноменом Ширера (в честь Рихарда Ширера, немецкого офтальмолога начала двадцатого века), хотя на английском языке они шире известны под поэтичным названием blue-sky sprites (буквально – «духи голубого неба»). Более всего они заметны на чистом небе просто из-за особенностей поглощения глазом световых волн различной длины. Аналогичное явление – «плавающие мушки». Это пучки микроскопических волокон в желеобразном стекловидном теле вашего глаза, отбрасывающие тень на сетчатку. Чем старше человек, тем более обычным явлением становятся мушки – как правило, они безвредны, хотя иногда указывают на разрыв сетчатки. По-научному, если вам вдруг захочется кого-то впечатлить своими знаниями, они называются muscae volitantes[191].
 	Доведись вам подержать человеческое глазное яблоко в руке, вы, пожалуй, удивились бы размерам, ведь в глазнице мы видим лишь одну шестую его часть. На ощупь глаз похож на пакет с гелем, что неудивительно, ведь он заполнен гелеобразной жидкостью, заключенной в вышеупомянутое стекловидное тело. (На латыни она называется humor vitreus, однако с чувством юмора, естественно, никакой связи не имеет: словом humor анатомы обозначают любое жидкое или полужидкое вещество в теле.)
 	Как и следует ожидать, столь сложный инструмент состоит из множества частей – названия одних нам хорошо знакомы (радужка, роговица, сетчатка), а о других мы слышим реже (ямка, хориоидея, склера), – но по сути своей глаз похож на камеру. Передняя часть – хрусталик и роговица – улавливают изображения, мелькающие перед нами, и проецируют на заднюю стенку глаза – сетчатку, где фоторецепторы преобразуют их в электрические сигналы, которые передаются далее в мозг по зрительному нерву.
 	Если есть одна-единственная черта анатомии нашего глаза, которая заслуживает благодарности, то это роговица. Ее скромный маленький купол не только защищает глаз от жестокого мира – фокусировка глазного яблока на две трети зависит именно от роговицы. Хрусталик, которому в общественном сознании достаются все лавры, делает лишь примерно треть работы[192]. Роговица едва ли могла бы выглядеть более невзрачно. Если ее извлечь и рассмотреть на подушечке пальца (куда она с легкостью поместится), вы не слишком впечатлитесь. Но при более тщательном рассмотрении, как и почти любая иная часть тела, она оказывается изощренно организованным чудом. Роговица состоит из пяти слоев: эпителия, боуменовой мембраны, стромы, десцеметовой оболочки и эндотелия, упакованных в пространство толщиной чуть более полумиллиметра. Ради прозрачности пришлось пожертвовать большей частью кровоснабжения – можно сказать, кровь туда практически не поступает.
 	Участок глаза, на котором содержится больше всего фоторецепторов – который, по сути, и выполняет зрительную функцию, – называется «ямка» (лат. fovea), потому что представляет собой небольшое углубление[193]. Любопытно, что большинство из нас ни разу даже не слышало об этом критически важном компоненте зрения.
 	Чтобы все это работало гладко (в самом буквальном смысле), мы постоянно производим слезы. Слезы не только помогают векам плавно скользить по глазу, но также выравнивают крошечные дефекты на поверхности глазного яблока, помогая фокусировать взгляд[194]. А еще в них содержатся противомикробные химические вещества, которые успешно сдерживают рост большинства патогенов. Слезы бывают трех видов: базальные, рефлекторные и эмоциональные. Базальные слезы – технические, они обеспечивают смазку. Рефлекторные слезы выступают при раздражении, например дымом, луком или чем-нибудь в этом роде. Причина появления эмоциональных слез, конечно же, самоочевидна. И притом они уникальны. Насколько можно судить, мы – единственные существа, которые плачут от чувств. Почему это происходит – еще одна из множества загадок природы. Слезы не приносят никакой физиологической пользы. А еще, прямо скажем, несколько странно, что это свидетельство глубокой печали вызывается в равной степени и самозабвенной радостью, и тихим восторгом, и сильной гордостью, и почти любым другим мощным эмоциональным состоянием.
 	В выработке слез участвует необычайное множество разных крошечных желез вокруг глаз, а именно желез Краузе, Вольфринга, Молля и Цейса, и еще почти полсотни мейбомиевых желез в веках. В общей сложности вы производите от пяти до десяти унций (140–290 мл) слез в день. Слезы утекают через слезные точки – отверстия в маленькой мясистой шишечке (она называется слезным сосочком, или papilla lacrimalis), расположенной в углу каждого глаза рядом с носом. Когда вы плачете от чувств, слезные точки не успевают вовремя отводить жидкость, поэтому она переливается через край и стекает по щекам.
 	Цвет глаза определяет радужная оболочка. Она состоит из пары мышц, которые регулируют степень раскрытия зрачка, во многом подобно кадровому окну фотоаппарата, впуская лишь нужное количество света. На первый взгляд радужка выглядит как аккуратное кольцо, обрамляющее зрачок. Однако при ближайшем рассмотрении вы заметите, что на самом деле это, пользуясь выражением Дэниела Макнилла, «буйство пятен, клиньев и спиц» и у каждого из нас в нем свои узоры – вот почему сегодня для идентификации личности на контрольно-пропускных пунктах все чаще устанавливаются устройства распознавания радужки.
 	Белок глаза в научном обиходе известен как склера (от греческого слова «твердый»). Наши склеры отличаются от склер любых других приматов. Они позволяют нам с немалой точностью следить за взглядами других, а также безмолвно общаться. Чтобы ваш собеседник обратил внимание, скажем, на кого-то за соседним столиком в ресторане, вам нужно лишь легонько двинуть глазными яблоками[195].
 	У нас в глазах есть два типа зрительных фоторецепторов – палочки, которые помогают видеть в темноте, но не воспринимают цвета, и колбочки, которые включаются при ярком освещении и делят мир на три цвета: синий, зеленый и красный. У страдающих дальтонизмом обычно не хватает одного из трех типов колбочек, поэтому они видят не все цвета, а только их часть. Людей, у которых колбочки отсутствуют вообще, настоящих дальтоников, называют монохроматами. Больше всего им мешает не блеклость мира, а то, что при ярком освещении приходится очень напрягать глаза: дневной свет может их в буквальном смысле ослепить[196].
 	Так как давным-давно мы были ночными животными, цветовое восприятие у наших предков в какой-то момент стало беднее – иными словами, они пожертвовали колбочками ради палочек, чтобы улучшить ночное зрение. Лишь намного позже приматы снова развили способность видеть оттенки красного и оранжевого, чтобы удобнее было искать спелые фрукты, но у нас по-прежнему есть только три вида цветовых рецепторов – а у птиц, рыб и рептилий их четыре[197]. Странно об этом думать, но практически все существа, кроме млекопитающих, живут в визуально более богатом мире, чем мы.
 	С другой стороны, мы неплохо обходимся тем, что имеем. По разным оценкам, человеческий глаз способен различить где-то от двух до семи с половиной миллионов цветов. Даже если истина ближе к нижней границе диапазона, это все же немало.
 	Ваше поле зрения удивительно компактно. Вытяните руку и посмотрите на большой палец: примерно таковы размеры области, которая постоянно находится у вас в фокусе. Но поскольку взгляд постоянно мечется – делая по четыре снимка в секунду, – у вас создается впечатление, что вы видите гораздо более масштабное поле. Движения глаза называются саккадами (от французского слова, означающего «рывок»), и каждый день вы совершаете около четверти миллиона таких движений, абсолютно об этом не задумываясь. (У других людей мы этого тоже не замечаем.)
 	Кроме того, все нервные волокна выходят из глаза через один общий канал, расположенный в задней части глазницы, оставляя примерно в пятнадцати градусах от центра нашего поля зрения слепое пятно. Зрительный нерв довольно объемный – толщиной где-то с карандаш, – и потому потеря обозримого пространства оказывается заметной. Найти слепое пятно можно с помощью простого упражнения. Закройте левый глаз, а другим смотрите прямо перед собой. Теперь отведите один палец правой руки как можно дальше от лица. Медленно проведите пальцем вдоль поля зрения, продолжая неотрывно глядеть прямо перед собой. Рано или поздно палец исчезнет как по волшебству. Поздравляю – вы нашли свое слепое пятно!
 	Обычно вы не замечаете слепого пятна, потому что мозг неустанно заполняет пустоту. Этот процесс называется перцептивной интерполяцией. Стоит заметить, что слепое пятно – это не просто пятнышко, а существенная область в центре вашего поля зрения. Не удивительно ли, что значительная часть того, что вы «видите», на самом деле мираж? Викторианские натуралисты иногда использовали этот факт как еще одно доказательство божественного милосердия, естественно, не тратя времени на раздумья о том, зачем вообще нужно было наделять нас неполноценным зрением[198].
 СЛУХ

	Слух – еще одно серьезно недооцененное чудо. Представьте себе, что вам дали три крохотные косточки, тощий пучок мышц и связок, тоненькую перепонку и горсть нервных клеток и предложили из всего этого смастерить устройство, способное с более или менее совершенной четкостью воспринимать все разнообразие звуковых феноменов: нежный шепот, роскошь симфоний, успокаивающий стук дождя по листьям, капающий в соседней комнате кран. Когда вы надеваете наушники за шесть сотен фунтов и удивляетесь их восхитительному богатому звучанию, не забывайте о том, что этот дорогущий гаджет всего лишь обеспечивает разумное приближение к слуховому опыту, который ваши собственные уши дарят вам совершенно бесплатно.
 	Ухо состоит из трех частей. Внешняя, с основой из эластичного хряща, которую мы считаем ухом, формально называется ушной раковиной (на латыни используют слово pinna, среди значений которого – «плавник» и «перо»). На первый взгляд может показаться, что ушная раковина для своей функции не слишком удачно спроектирована. Любой инженер, начиная с нуля, придумал бы что-нибудь покрупнее и пожестче, скажем, вроде спутниковой антенны, – и уж конечно, не допустил бы, чтобы ее закрывали волосы. Однако на самом деле мясистые завитки нашего внешнего уха поразительно хорошо улавливают пролетающие мимо звуки – и, более того, умеют стереоскопически определять, откуда звук взялся и нужно ли обращать на него внимание. Вот почему если на вечеринке кто-то в другом конце комнаты произнесет ваше имя, вы не только это услышите, но и, повернув голову, сможете с удивительной точностью вычислить говорящего. Ваши предки веками становились добычей хищников ради того, чтобы у вас развилось это умение.
 	Хотя все внешние уши функционируют одинаково, их строение у разных людей столь же уникально и неповторимо, как отпечатки пальцев. По утверждению Десмонда Морриса, у двух третей европейцев мочки свободные, а у одной трети – сросшиеся. Однако то, прикреплены они к вам или хлопают на ветру, никак не влияет на слух и вообще ни на что.
 	Проход, расположенный за ушной раковиной – ушной канал, – заканчивается прочным и туго натянутым кусочком ткани, которая известна ученым как membrana tympani, а остальным – как барабанная перепонка, и отмечает границу между внешним ухом и средним ухом. Мельчайшие вибрации барабанной перепонки передаются трем самым мелким костям тела, вместе называемым слуховыми косточками, а по отдельности – молоточком, наковальней и стремечком (из-за крайне туманного сходства с соответствующими предметами). Слуховые косточки прекрасно иллюстрируют то, как часто эволюция вынуждена обходиться «тем, что есть». У давних наших предков они были костями челюсти и только со временем переместились на новые позиции в ухе[199]. На протяжении большей части своей истории эти три кости абсолютно никак не относились к слуху.
 	Задача слуховых косточек – усиливать звуки и передавать их во внутреннее ухо через улитку (лат. cochlea), структуру соответствующей формы, заполненную 2700 тоненькими волосковидными нитями, которые называются стереоцилиями, или ресничками. Когда по ним проходят звуковые волны, они волнуются, словно густая поросль морской травы. А затем мозг объединяет все сигналы и догадывается, что́ только что услышал. Масштабы этого механизма поразительно скромны: улитка размером не больше семечка подсолнуха, слуховые косточки поместились бы на пуговице рубашки, – однако функционирует он невероятно хорошо. Волна давления, сдвинувшая барабанную перепонку на расстояние меньше ширины атома, активирует косточки и доберется до мозга звуковым сигналом[200]. Сконструировать лучше в буквальном смысле нельзя. Как выразился ученый-акустик Майк Голдсмит,
 	умей мы улавливать еще более тихие звуки, нам пришлось бы жить в окружении непрерывного шума, ведь мы слышали бы повсеместное хаотическое движение молекул воздуха. Наш слух просто-напросто невозможно улучшить.
 
	Между тишайшим звуком, который мы способны засечь, и самым громким простирается диапазон амплитудой в миллионы миллионов раз.
 	От слишком громких звуков нас защищает так называемый акустический рефлекс: уловив мощный звук, который может повредить нашему слуху, стременная мышца сокращается, отводит стремя от улитки, по сути разрывая цепочку, и некоторое время остается в таком положении – вот почему после взрыва мы часто оказываемся оглушенными. К сожалению, этот механизм не идеален. Как и любой рефлекс, он срабатывает быстро, но не мгновенно, и мышце на реакцию требуется около трети секунды – а к этому времени ущерб может быть уже нанесен.
 	Наши уши созданы для тихой жизни. Эволюция не предвидела, что однажды люди вставят в них пластиковые затычки и примутся обстреливать барабанные перепонки мелодичным стодецибеловым ревом с расстояния нескольких миллиметров. Стереоцилии и так с возрастом имеют тенденцию изнашиваться и, увы, уже не восстанавливаются. Отмерший элемент останется нечувствительным навсегда. Особой причины для этого нет. У птиц стереоцилии замечательно отрастают обратно. А вот у нас не отрастают. Высокочастотные реснички расположены спереди, а низкочастотные – дальше. Это означает, что все звуковые волны – и высокие, и низкие – проходят через высокочастотные реснички, и от этого более активного использования они изнашиваются быстрее[201].
 	Для измерения мощности, интенсивности и громкости различных звуков ученые-акустики в 1920-х годах изобрели концепцию децибела. Термин придумал полковник сэр Томас Фортун Первс, главный инженер Британской почтовой службы (в ведении которой в те дни находилась телефонная связь – отсюда и интерес к технологии звукоусиления). Децибел – логарифмическая единица, а это значит, что изменяется она не по арифметическим в повседневном смысле этого слова законам, а по порядкам величины. Так что два звука по 10 дБ в сумме будут равняться не 20, а 13 дБ. Громкость удваивается примерно каждые 6 дБ, следовательно, 96 дБ – это не просто громче, чем 90 дБ, а в два раза громче. Болевой порог для звуков составляет около 120 дБ, а от шума свыше 150 может лопнуть барабанная перепонка. Для сравнения: в тихом месте вроде библиотеки или сельской местности шум составляет около 30 дБ, храп – это 60–80, громкий раскат грома – 120, а 150 – взлет реактивного самолета.
 	Ухо также отвечает за равновесие – спасибо крохотной, но гениально организованной серии полукруглых протоков и двум крошечным связанным мешочкам, называемым отолитовыми органами. Все вместе они – вестибулярный аппарат. Вестибулярный аппарат делает все то же, что делает гироскоп на самолете, но притом имеет чрезвычайно миниатюрную форму. Вестибулярные каналы заполнены гелем, который по функции слегка напоминает пузырек воздуха в строительном уровне. Перемещение геля из стороны в сторону или вверх и вниз сообщает мозгу, в каком направлении мы движемся (именно поэтому вы без всяких визуальных подсказок чувствуете, едет лифт вверх или вниз). Когда мы спрыгиваем с карусели, нас шатает потому, что голова остановилась, а гель продолжает двигаться, ненадолго дезориентируя тело[202]. С возрастом этот гель становится гуще, уже не так свободно плещется, и это одна из причин того, почему пожилые люди часто не так твердо стоят на ногах (и почему им особенно не стоит спрыгивать с движущихся объектов). Если равновесие долго не удается восстановить, мозг, не зная, что делать с информацией, интерпретирует происходящее как отравление[203]. Вот почему потеря равновесия, как правило, вызывает дурноту.
 	Еще одна часть уха, о которой нам время от времени приходится вспоминать, – это евстахиева труба. Она образует что-то вроде туннеля для выхода воздуха между средним ухом и носовой полостью. Всем знакомо неприятное ощущение в ушах при быстром изменении высоты, например при снижении самолета на посадку. Оно называется эффектом Вальсальвы и возникает из-за того, что давление воздуха внутри головы не справляется с перепадом давления воздуха снаружи. А техника «продувки» ушей, когда вы выдыхаете с зажатыми ртом и носом, в свою очередь, называется маневром Вальсальвы. И то и другое – по имени жившего в семнадцатом веке итальянского анатома Антонио Марии Вальсальвы, который, кстати, назвал евстахиеву трубу в честь своего коллеги-анатома Бартоломео Эустахио. Как вам, без сомнения, наказывала матушка, не стоит дуть слишком сильно. Иначе можно порвать себе барабанную перепонку.
 ОБОНЯНИЕ

	Почти любой человек, если его спросить, с каким одним чувством он согласился бы расстаться, ответит: с обонянием. Согласно одному исследованию, пятьдесят процентов людей в возрасте до тридцати лет заявили, что скорее пожертвуют обонянием, чем любимым электронным девайсом[204]. Надеюсь, мне не требуется объяснять, что это было бы несколько неразумно. На самом деле большинство людей не осознают, сколь сильно обоняние влияет на человеческое счастье и способность наслаждаться жизнью.
 	Ученые из Монелловского центра изучения химических чувств в Филадельфии посвятили себя изучению обоняния – и слава небесам, потому что других желающих не так много. Расположившийся в неприметном кирпичном здании возле кампуса Пенсильванского университета центр является крупнейшим исследовательским учреждением в мире, специализирующимся на двух сложных и недооцененных чувствах: вкусе и обонянии.
 	«Исследование восприятия запахов – этакая наука-сирота», – признался мне Гэри Бошам во время моего визита в Монелловский центр осенью 2016 года. Бошам, дружелюбный мужчина с мягким голосом и аккуратной белой бородкой, – почетный президент центра. «Каждый год о зрении и слухе публикуются десятки тысяч статей, – пояснил он. – А о восприятии запахов – максимум несколько сотен. То же самое и с финансированием исследований: на слух и зрение выделяется по меньшей мере в десять раз больше денег, чем на обоняние».
 	Одним из последствий стало то, что мы еще многого не знаем про обоняние – включая сам принцип его работы. Когда мы шмыгаем носом или вдыхаем, молекулы пахучих веществ из воздуха попадают в носовые проходы и касаются обонятельного эпителия – участка нервной ткани, на котором содержится примерно 350–400 видов обонятельных рецепторов. Если конкретная молекула активирует нужный рецептор, он посылает сигнал в мозг, где тот интерпретируется как запах. Как именно это происходит – вот камень преткновения. Многие авторитетные ученые считают, что молекулы пахучего вещества подходят к рецептору, как ключ подходит к замку. Проблема с этой теорией заключается в том, что иногда у молекул одного и того же запаха бывают разные химические формы, а у других форма почти совпадает, но запахи разные, а значит, столь простого объяснения недостаточно. Поэтому появилась альтернативная, несколько более сложная теория, согласно которой рецепторы активируются так называемым резонансом[205]. Суть ее в том, что их активирует не форма молекул, а их вибрации.
 	Для тех из нас, кто наукой не занимается, это не особенно важно, ведь результат в обоих случаях одинаков. Важно то, что ароматы – штука сложная и их нелегко разложить на составляющие. Молекулы пахучего вещества обычно активируют рецепторы не одного вида, а нескольких, примерно как пианист, играющий аккорды, – но на огромной клавиатуре. В банане, например, содержится триста видов летучих веществ, или активных пахучих молекул. В помидоре – четыреста, в кофе – не меньше шести сотен[206]. Разобраться, как и до какой степени они участвуют в распространении аромата, не так-то просто. Даже на самом базовом уровне результаты часто оказываются безумно нелогичными. Смешайте фруктовый запах этилизобутирата с карамельным флером этилмальтола и фиалковым ароматом аллил-альфа-ионона, и вы получите запах ананаса, который абсолютно не похож на три своих основных компонента. А другие химические вещества очень различаются по структуре, но аромат у них одинаковый, и причина этого тоже никому не ясна. Запах жженого миндаля можно воспроизвести семьюдесятью пятью различными химическими комбинациями, у которых нет ничего общего, кроме того, как их воспринимает человеческий нос. Из-за сложности предмета мы по-прежнему лишь начинаем его постигать. Например, запах лакрицы деконструировали лишь в 2016 году. Огромное множество других обыденных запахов еще только предстоит расшифровать[207].
 	Долгие десятилетия повсеместно считалось, что люди способны различать около десяти тысяч различных запахов, но затем кто-то решил выяснить, откуда появилось это предположение, и обнаружил, что впервые его высказали еще в 1927 году два бостонских инженера-химика и цифру они выбрали наугад. В 2014 году исследователи из Университета Пьера и Марии Кюри в Париже и Рокфеллеровского университета в Нью-Йорке опубликовали в журнале Science, что на самом деле наше обоняние куда тоньше – мы чувствуем по крайней мере триллион запахов или даже более[208]. Другие специалисты в этой области тут же подвергли сомнению статистическую методологию, которая использовалась в исследовании. «Эти утверждения ничем не обоснованы», – без обиняков заявляет профессор биологических наук Калифорнийского технологического института Маркус Майстер[209].
 	Любопытной и важной особенностью нашего обоняния является то, что это единственное из пяти основных чувств, которое не обслуживается гипоталамусом. Когда мы чувствуем запах, информация по какой-то таинственной причине отправляется прямо в обонятельную область коры, примостившуюся под боком у гиппокампа, в котором формируются воспоминания. Некоторые нейробиологи считают, что именно поэтому некоторые запахи вызывают у нас столь яркие воспоминания.
 	Запах – это, конечно же, крайне индивидуальное переживание. «Мне кажется, самое поразительное свойство обоняния в том, что для всех нас оно разное, – сказал мне Бошам. – Хотя у каждого насчитывается 350–400 видов рецепторов, общих среди них только примерно половина. А это значит, что мы все чувствуем разные запахи».
 	Он потянулся, достал из стола пузырек, снял с него крышку и предложил мне понюхать. Я не почувствовал вообще никакого запаха.
 	«Это гормон андростерон, – объяснил Бошам. – Около трети людей, так же как и вы, не чувствуют его запаха. Для другой трети он пахнет чем-то вроде мочи, а для остальных – сандаловым деревом. – Он улыбнулся шире. – Если подумать, что три человека не могут договориться даже о том, приятный это запах, неприятный или его вовсе нет, начинаешь понимать, насколько непростой предмет обоняние».
 	Большинство из нас даже не представляет, как хорошо мы улавливаем запахи. В ходе одного завораживающего эксперимента исследователи из Калифорнийского университета в Беркли проволокли по широкому полю травы пахучее вещество, выделенное из шоколада, и предложили добровольцам пройти по следу, как гончая, на четвереньках, припав носом к земле. Поразительно, но примерно две трети испытуемых сумели с удивительной точностью определить и проследить аромат. В пяти из пятнадцати протестированных запахов люди буквально превзошли собак[210].
 	Другие испытания показали, что люди, понюхав несколько футболок, обычно могут идентифицировать ту, что носила их вторая половина. Младенцы и матери столь же виртуозно распознают друг друга по запаху[211]. Короче говоря, мы недостаточно ценим роль обоняния в своей жизни.
 	Полная потеря обоняния называется аносмией, а частичная – гипосмией. Во всем мире тем или другим страдают где-то от двух до пяти процентов людей – это очень большая цифра. Особенно незавидна доля меньшинства, страдающего какосмией, при которой все пахнет фекалиями, – судя по описаниям, это точно так же ужасно, как вы себе представили. В Монелловском центре потерю обоняния называют «невидимой инвалидностью».
 	«Люди очень редко теряют чувство вкуса, – рассказывает Бошам. – Вкус регулируется тремя разными нервами, так что у него есть серьезная подстраховка. Обоняние гораздо уязвимей». Основной причиной потери обоняния являются инфекционные заболевания, такие как грипп и синусит, но его также может вызвать удар по голове или дегенерация нервной системы. Например, потеря обоняния является одним из ранних симптомов болезни Альцгеймера[212]. У девяноста процентов людей, потерявших обоняние после травмы головы, оно так никогда и не восстанавливается; среди тех, кто переболел инфекцией, постоянная потеря встречается реже – примерно в семидесяти процентах случаев[213].
 	«Люди, потерявшие обоняние, обычно изумляются тому, насколько пострадало их качество жизни, – говорит Бошам. – Запахи помогают нам интерпретировать мир вокруг, но, что не менее важно, еще и получать от него удовольствие».
 	Его замечание особенно верно в отношении еды, и для обсуждения этого очень важного предмета нам потребуется начать новую главу.
 
Глава 6
 Углубляемся: рот и горло 

	Чтобы продлить жизнь, сократите порции.
 Бенджамин Франклин

	Весной 1843 года великий инженер Изамбард Кингдом Брюнель сделал один из редких перерывов в своих трудах – он занимался постройкой парохода «Грейт Британ», самого крупного и изощренно устроенного судна, которое когда-либо сходило с чертежей, – чтобы повеселить детей фокусом. Однако случилась вот какая неожиданность. Посреди выступления Брюнель ненароком проглотил золотую монету в полсоверена, которую держал под языком. Несложно представить, как на лице его отразилась растерянность, а следом – испуг и, быть может, легкая паника, когда он ощутил, что монета проскользнула в горло и застряла у основания трахеи. Ему было не слишком больно, однако неприятно и тревожно, ведь Брюнель понимал, что стоит ей немного сдвинуться, и он может задохнуться.
 	За следующие несколько дней он сам, его друзья, коллеги, члены семьи и врачи перепробовали все до единого средства: энергично хлопали его по спине и даже держали на весу за лодыжки (мужчиной он был некрупным и легко поднимаемым), яростно встряхивая, но ничего не помогало. В поисках механического решения Брюнель спроектировал хитрое приспособление, с которого можно было свисать вверх тормашками и раскачиваться по широкой дуге в надежде, что движение и гравитация объединенными усилиями помогут монете выпасть. Это тоже не сработало.
 	О несчастье Брюнеля говорила вся страна. Идеи поступали из самых отдаленных уголков и даже из-за рубежа, но ни одна из попыток их воплотить не завершилась успехом. Дошло до того, что выдающийся врач сэр Бенджамин Броди решил попробовать трахеотомию – рискованную и неприятную процедуру. Без всякой анестезии – в Британии ее впервые применили лишь через три года – Броди сделал на горле Брюнеля надрез и попытался извлечь монету из дыхательных путей с помощью длинных щипцов, но Брюнель стал задыхаться и так сильно кашлять, что операцию пришлось прекратить.
 	Наконец шестнадцатого мая, спустя больше шести недель после того, как случилась беда, Брюнель снова привязал себя к своему изобретению и стал раскачиваться. Почти мгновенно монета выпала и покатилась по полу.
 	Вскоре после этого выдающийся историк Томас Бабингтон Маколей влетел в клуб «Атенеум» на Пэлл-Мэлл с криками «Вышла! Вышла!», и все тут же поняли, что он имеет в виду. Брюнель прожил остаток жизни без каких-либо осложнений со стороны здоровья и, насколько нам известно, никогда больше не клал в рот деньги.
 	Я рассказываю здесь все это, чтобы напомнить читателю, если об этом вообще нужно напоминать, что рот – опасное место. Нам задохнуться проще, чем любому другому млекопитающему. Можно даже без преувеличения сказать, что человеческая анатомия к этому располагает; характеристика, само собой, довольно странная – вне зависимости от того, живете вы с монетой в трахее или нет.
 * * *

	Загляните себе в рот: многое из того, что вы там обнаружите, вам знакомо – язык, зубы, десны, темное отверстие, над которым бодро висит забавный маленький язычок под названием «увула». Но от взгляда, так сказать, за кулисами скрывается множество очень важных орудий, о которых большинство из нас никогда не слышало: небно-язычная дужка, подбородочно-подъязычная мышца, ямка надгортанника, мышца небной занавески. Как и любая другая часть головы, рот полон сложностей и загадок.
 	Взять хотя бы гланды. Всем они знакомы, но многим ли известно, что они делают? На самом деле – никому. Это два мясистых бугорка, которые, словно караульные, расположились по обеим сторонам от глотки. (Что странно, в девятнадцатом веке их часто называли amygdalae (лат. миндалины), хотя этот термин уже использовался для обозначения миндалевидных структур в головном мозге.) На них похожи аденоиды, но те надежно спрятаны от взгляда в носовой полости. И те и другие являются частью иммунной системы, но, надо сказать, не особенно впечатляющей частью. В течение пубертатного периода аденоиды часто съеживаются до незначительных размеров; и их, и гланды можно удалить, и это не окажет никакого значимого влияния на ваше общее самочувствие[214].
 	Гланды входят в состав несколько более масштабной структуры, известной как вальдейерово лимфатическое кольцо, названное по имени немецкого анатома Генриха Вильгельма Готфрида фон Вальдейера-Гарца (1836–1921), который более широко прославился изобретением термина «хромосома» в 1888 году и «нейрон» в 1891-м. В анатомической науке того периода он успел отметиться повсюду. Среди многочисленных прочих открытий именно Вальдейер первым еще в 1870 году заявил, что женщина рождается с полностью сформированными и готовыми к действию яйцеклетками[215].
 	По-научному акт глотания называется деглютицией, и совершаем мы его довольно часто – примерно две тысячи раз в день, или каждые тридцать секунд (в среднем). Дело это куда более сложное, чем вам кажется. Когда вы глотаете, пища не просто падает в желудок под действием гравитации, а проталкивается туда сокращением мышц. Вот почему вы при желании можете есть и пить вверх ногами. Чтобы просто доставить кусочек пищи от губ до желудка, приходится задействовать до пятидесяти мышц – и все они должны приступить к делу в идеально правильном порядке, чтобы гарантировать, что содержимое пищеварительного тракта не свернет куда-нибудь не туда и не застрянет в конце концов в дыхательных путях, как монета Брюнеля.
 	Сложность процесса глотания в значительной степени объясняется тем, что наша гортань расположена в горле ниже, чем у других приматов. Когда мы стали двуногими, для удобства прямохождения шеи у нас удлинились, стали ровнее и переместились на более центральную позицию под черепом, а не чуть позади, как у других обезьян. Так вышло, что эти изменения позволили нам развить речь, но также породили и опасность «обструкции трахеи», цитируя Дэниела Либермана. Мы – единственные из млекопитающих, у кого воздух и пища следуют по одному и тому же туннелю. Между нами и бедой стоит лишь небольшая структура под названием «надгортанник» – что-то вроде крышки для горла. Надгортанник открывается, когда мы дышим, и закрывается, когда глотаем, отправляя пищу в одну сторону, а воздух – в другую, но иногда он ошибается, и последствия бывают ужасны.
 	Как же все-таки поразительно, если задуматься, что вы можете сидеть за столом в гостях и предаваться такому разнообразию наслаждений – есть, беседовать, смеяться, дышать, попивать вино, – а ваша бдительная носоглотка будет рассортировывать все в нужные места, по двум направлениям, не требуя ни крупицы вашего внимания. Самый настоящий подвиг. Но это еще не все. Пока вы беззаботно болтаете о работе, о прикреплении к школе в вашем районе или о ценах на капусту, ваш мозг тщательно контролирует не только вкус и свежесть того, что вы едите, но также размеры и текстуру. И потому позволяет вам проглотить большой «влажный» комок (например, устрицу или мороженое), но настаивает, чтобы вы тщательней пережевывали все мелкое, сухое и острое, вроде орехов и семечек, – все, что может встать поперек горла.
 	А вы между тем, и не думая оказать поддержку этому критически важному процессу, только льете в глотку новый бокал красного вина, дестабилизируя все свои внутренние системы и серьезно подрывая функциональные возможности мозга. Ваше тело – смиренный слуга, которому немало пришлось от вас настрадаться. И это я еще очень мягко выражаюсь.
 	Если учесть, какая тут требуется согласованность и как часто на протяжении жизни этим системам приходится надрываться, начинаешь удивляться, что мы не давимся едой чаще. По официальным данным, каждый год около пяти тысяч человек в США и около двухсот в Британии умирают от удушья, подавившись куском пищи, – и это странно, ведь в пересчете на плотность населения эти цифры означают, что американцы в пять раз чаще задыхаются во время еды, чем британцы.
 	Даже если учесть, с каким смаком жуют мои соотечественники-американцы, такой разброс кажется маловероятным. Объясняется он, скорее всего, тем, что смерть от удушья часто путают с сердечным приступом. Много лет назад такое подозрение появилось у следователя по имени Роберт Хауген во Флориде; он начал интересоваться людьми, которые умирали в ресторанах, предположительно от сердечного приступа, и без особого труда обнаружил девять случаев закрытия дыхательных путей пищевыми массами. Он опубликовал в журнале Американской медицинской ассоциации статью, где предположил, что асфиксия при инородном теле в дыхательных путях гораздо более распространена, чем обычно полагают. Но даже по самым скромным оценкам, она остается четвертой самой распространенной причиной смерти от несчастного случая в сегодняшней Америке[216].
 	Самый известный метод помощи при обструкции дыхательных путей – это прием Геймлиха, названный в честь доктора Генри Джуда Геймлиха (1920–2016), хирурга из Нью-Йорка, который изобрел его в 1970-х годах. Прием Геймлиха заключается в том, чтобы обхватить задыхающуюся жертву сзади руками и несколько раз резко вдавить сцепленные руки повыше пупка, насильно вытесняя застрявшую пищу, словно пробку из бутылки.
 	В Генри Геймлихе было какое-то позерство. Он неутомимо рекламировал свой метод и себя самого. Ходил на «Вечернее шоу Джонни Карсона», продавал постеры и футболки и выступал перед большими и камерными залами по всем Соединенным Штатам. Хвастал, что его прием спас жизнь Рональду Рейгану, Шер, мэру Нью-Йорка Эду Коху и еще нескольким сотням тысяч людей. Но в ближайшем кругу он не всегда пользовался такой уж популярностью. Кое-кто из бывших коллег назвал Геймлиха «лжецом и вором», а один из его собственных сыновей обвинил отца в «широкомасштабном пятидесятилетнем мошенничестве»[217]. Геймлих серьезно подорвал свою репутацию, пропагандируя метод лечения под названием «малярийная терапия», когда людей специально заражали легкой формой малярии, ожидая, что это излечит их от рака, болезни Лайма, СПИДа и еще множества других недугов. Его заявления не имели никакого прочного научного основания. Отчасти из-за того, что он выставил себя на посмешище, в 2006 году американский Красный Крест перестал использовать термин «прием Геймлиха» и переименовал метод в «абдоминальные толчки».
 	Геймлих умер в 2016 году в возрасте девяноста шести лет. Незадолго до этого он, живя в доме престарелых, спас одну из тамошних обитательниц – то был единственный раз в жизни, когда ему представилась возможность использовать собственный прием. Или нет? Впоследствии всплыли его уверения в том, будто он и раньше уже кого-то спасал. Похоже, приемчики Геймлиха распространялись не только на застрявшую еду, но и на истину.

 
	Величайшим авторитетом всех времен в сфере удушения почти наверняка был угрюмый американский врач с громким именем Шевалье Кихот Джексон (1865–1958). Джексона называли «отцом американской бронхоэзофагоскопии» (по крайней мере, его так называло Общество торакальных хирургов), и совершенно заслуженно – хотя необходимо заметить, что других претендентов на этот титул было не так много. Его специальностью – его страстью – были инородные тела в дыхательном горле и пищеводе. Всю свою профессиональную карьеру длиною почти в семьдесят пять лет Джексон посвятил разработке инструментов и оттачиванию методов извлечения подобных тел и в процессе собрал поразительную коллекцию из 2374 проглоченных по неосторожности предметов[218].
 	Сегодня «коллекция инородных тел Шевалье Джексона» хранится в шкафу в подвале Мюттеровского музея при Коллегии врачей Филадельфии в Пенсильвании. Каждый предмет скрупулезно каталогизирован по возрасту и полу проглотившего; типу предмета; тому, застрял ли он в трахее, гортани, пищеводе, бронхе, желудке, плевральной полости или где-то еще; вызвал ли гибель или нет и каким образом был извлечен. Предположительно, это самое обширное в мире собрание необычайных вещей, которые когда-либо оказывались в людском нутре по воле случая или из необдуманной прихоти. Среди предметов, извлеченных Джексоном из живых и мертвых тел, есть наручные часы, четки с распятием, миниатюрный бинокль, небольшой навесной замок, игрушечная труба, самый настоящий шампур для мяса, кран от батареи, несколько ложек, фишка для покера и медальон с (пожалуй, чуточку ироничной) надписью: «Носи меня на удачу».
 	По единодушным рассказам современников, Джексон был холоден и нелюдим, но, кажется, глубоко в душе его теплились искры доброты. В своей автобиографии он упомянул, как однажды удалил из горла маленькой девочки «сероватую массу – быть может, еду, быть может, сгусток мертвой ткани», которая несколько дней мешала ей глотать, а потом попросил свою ассистентку дать ей стакан воды. Девочка сделала робкий глоток, и вода прошла свободно; тогда она глотнула смелее. «Затем она мягко отстранила руку медсестры со стаканом, взяла мою ладонь и поцеловала ее», – вот так он описал единственный в своей жизни случай, который его как будто тронул.
 	За семь с половиной десятилетий трудовой деятельности Джексон спас сотни жизней и создал систему обучения, которая позволила другим врачам спасти еще бесчисленное множество. Будь он капельку потеплее с пациентами и коллегами, его, без всяких сомнений, знали бы сегодня лучше.

 
	От вашего внимания наверняка не ускользнуло, что рот – углубление влажное и блестящее. Это потому, что в нем располагается двенадцать слюнных желез. Обычный взрослый человек выделяет примерно две с половиной пинты (чуть меньше полутора литров) слюны в день. Согласно одному подсчету, за всю жизнь мы выделяем около тридцати тысяч литров (этого хватит, чтобы набрать двести или около того полных ванн)[219].
 	Слюна почти целиком состоит из воды. Все остальное составляет лишь полпроцента от общего объема, но эта крохотная доля насыщена полезными ферментами – белками, ускоряющими химические реакции. Например, там есть амилаза и птиалин, которые прямо у нас во рту уже начинают расщеплять углеводы на сахара. Пожуйте что-нибудь с крахмалом, вроде хлеба или картофеля, чуть подольше, чем обычно, и вскоре ощутите сладкий привкус. К несчастью для нас, бактерии во рту тоже любят сладкое; они поглощают освобожденные сахара и выделяют кислоты, которые въедаются в зубы, вызывая кариес. Другие ферменты, в особенности лизоцим, открытый Александром Флемингом еще до того, как он наткнулся на пенициллин, атакуют разнообразные патогенные микроорганизмы, но, увы, не те, которые вызывают кариес. Довольно странная сложилась ситуация: мы не только не можем убить бактерии, которые доставляют нам немало проблем, но и активно их вскармливаем.
 	Совсем недавно ученые обнаружили, что в слюне также содержится мощное болеутоляющее вещество опиорфин[220]. Он в шесть раз сильней морфина, однако мы поглощаем лишь крошечные дозы – и потому не живем в постоянном дурмане и даже все равно чувствуем боль, прикусывая щеку или обжигая язык. Из-за такой малой концентрации никто не понимает, зачем он нам вовсе. Эффект опиорфина настолько слаб, что до 2006 года его существования вообще никто не замечал.
 	Во сне мы выделяем очень мало слюны, вот почему микробы в это время активно размножаются и к моменту пробуждения успевают замусорить рот[221]. И потому же полезно чистить зубы перед сном – это уменьшает количество бактерий, которые забираются с вами в постель. Если вы когда-нибудь задумывались, почему утром никто не хочет первым делом вас поцеловать – быть может, это потому, что в вашем дыхании содержится до полутора сотен различных химических соединений, причем не все из них так благоухают лимонной свежестью, как нам всем хотелось бы надеяться. Среди распространенных компонентов утреннего дыхания можно назвать метилмеркаптан (пахнет совсем как залежалая капуста), сероводород (тухлые яйца), диметилсульфид (склизкие морские водоросли), диметиламин и триметиламин (тухлая рыба), а также химикат с говорящим названием «кадаверин»[222].
 	В 1920-х годах профессор Джозеф Эпплтон из Школы стоматологии Пенсильванского университета первым изучил бактерии, обитающие во рту. Он обнаружил, что для микробов язык, зубы и десны – словно отдельные континенты; на всех трех живут отдельные колонии микроорганизмов. Есть даже различия между колониями, населяющими открытые части зуба и живущими под линией десны. Всего в человеческом рту нашлось что-то около тысячи видов бактерий, хотя в любой конкретный момент вы вряд ли обнаружите у себя больше двух сотен.
 	Рот – не только гостеприимный дом для микробов-аборигенов, но и отличная гостиница для тех, что собираются перебраться куда-нибудь еще. Пол Доусон, профессор из Университета Клемсона в Южной Каролине, специалист в сфере наук о питании, выбрал делом своей жизни изучение того, как люди разносят бактерии с себя на другие поверхности, когда, например, пьют из чужой бутылки или макают в общий соус уже откусанную картошку. В ходе исследования под названием «Перенос бактерий при задувании свечей на торте ко дню рождения» команда Доусона обнаружила, что, подув на торт, можно увеличить его покрытие бактериями на 1400 процентов[223]. Звучит жутковато, но на самом деле это, пожалуй, не намного страшней того, с чем мы и так сталкиваемся каждый день. Микробы неизменно дрейфуют в воздухе или ползают по предметам – причем многие из этих предметов мы кладем в рот и почти ко всем прикасаемся.

 
	Самые привычные для нас части рта – это, конечно, зубы и язык. Наши зубы – поистине шедевр, и притом весьма универсальный в использовании. Они состоят из лезвий (острых), бугорков (похожих на лопату) и чаш или ямок (между тем и другим). Снаружи зуб покрыт эмалью. Эмаль – самое твердое вещество в человеческом теле, но ее слой очень тонок и не восстанавливается при повреждении. Вот почему с кариесом приходится ходить к стоматологу. Под эмалью расположен гораздо более толстый слой другой минерализованной ткани, называемой дентином. Она способна к регенерации. В самом центре всего этого находится пульпа, где содержатся нервы и система кровоснабжения. Зубы иногда называют «готовыми окаменелостями» оттого, что они такие твердые. Когда все, чем вы были, превратится в пыль или разложится, последним физическим следом вашего существования на Земле, быть может, станет окаменелый моляр[224].
 	Кусаемся мы довольно сильно. Сила укуса измеряется в единицах, называемых ньютонами (в честь второго закона движения Исаака Ньютона, а не из-за его свирепых повадок), и среднестатистический взрослый мужчина может осилить примерно 400 ньютонов, что немало, хотя ему далеко до орангутана, чей укус в пять раз мощнее. Однако если вы задумаетесь о том, как легко раздавить зубами, скажем, кубик льда (попробуйте сделать то же кулаком и поглядите, что у вас выйдет) и как компактны пять мускулов челюсти, то начнете понимать, что жевалка у человека все-таки не промах[225].

 
	Язык – это мышца, но она совсем не похожа на остальные. Во-первых, язык невероятно чувствителен – вспомните, как проворно он может выудить из еды то, чего там быть не должно, например малюсенький кусочек яичной скорлупы или песчинку, – а во-вторых, глубоко вовлечен в такие критически важные процессы, как артикуляция речи и ощущение вкуса. Когда вы едите, язык мечется туда-сюда, словно нервный хозяин на вечеринке, проверяя вкус и форму каждого кусочка перед тем, как отправить его дальше, в пищевод. Как всем известно, язык покрыт вкусовыми рецепторами. Пучки рецепторов расположены в шишечках на языке, которые по-научному называются сосочками. Они бывают трех разных форм: желобовидные (окруженные валом), фунгиформные (грибовидные) и листовидные. Это одни из самых быстро регенерирующих частей организма; они сменяются новыми каждые десять дней[226].
 	Долгие годы даже в профессиональных учебниках фигурировала языковая карта, на которой все основные вкусы разносились по собственным четко определенным участкам языка: сладкий – на кончике, кислый – по бокам, горький – у корня. На самом деле это миф, который впервые появился в учебнике, написанном в 1942 году психологом из Гарварда Эдвином Г. Борингом[227]. Тот неверно истолковал статью, написанную немецким исследователем еще за сорок лет до того. Всего у нас примерно десять тысяч вкусовых рецепторов, в основном рассеянных по поверхности языка – за исключением самой середины, где их нет вовсе. Еще вкусовые рецепторы есть на небе и дальше в горле – говорят, именно поэтому некоторые лекарства при проглатывании горчат.
 	Вкусовые рецепторы есть не только во рту, но и в кишечнике, и в горле (они помогают вычислять испорченные продукты и вредные вещества), но у них нет такой связи с мозгом, как у рецепторов на языке, – и это неспроста. О вкусах, которые ощущает желудок, вам определенно лучше не знать. Вкусовые рецепторы также найдены в сердце, легких и даже в яичках[228]. Что они там забыли, никто не знает. Еще они посылают в поджелудочную железу сигналы, регулирующие выброс инсулина, так что, быть может, все это как-то взаимосвязано.
 	Обычно предполагается, что развитие вкусовых рецепторов преследовало две глубоко практические цели: помощь в поиске энергетически богатой пищи (к примеру, сладких, спелых фруктов) и определении опасных веществ. Но приходится заметить, что ни в том ни в другом не обходится без промахов. Капитан Джеймс Кук, знаменитый британский исследователь, испытал это на себе в 1774 году во время второго эпического путешествия по Тихому океану, и ему еще очень повезло. Один из матросов поймал крупную рыбу, которую никто на борту не опознал. Ее приготовили и с гордостью предложили капитану и двум его офицерам, но, поскольку те уже отобедали, они лишь коснулись блюда, а остаток приберегли на следующий день. И хорошо, ибо среди ночи у всех троих «началась необычайная слабость и онемели все члены». На несколько часов Кук оказался фактически парализован и не мог поднять даже карандаша. Всем троим дали рвотное, чтобы прочистить желудок. Им посчастливилось выжить – они попробовали рыбу фугу, в которой содержится яд под названием «тетродотоксин», в тысячу раз превосходящий цианид по силе[229].
 	Несмотря на крайнюю ядовитость, в Японии рыба фугу – знаменитый деликатес. Готовить фугу разрешается лишь нескольким специально обученным поварам, которые перед приготовлением обязаны аккуратно удалить печень, внутренности и кожу рыбы, поскольку те особенно насыщены токсином. И даже после этого яда остается довольно, чтобы обедающий почувствовал онемение во рту и приятный туман в сознании. Хорошо известен случай, когда в 1975 году известный актер по имени Бандо Мицугоро съел четыре порции фугу – хотя его умоляли остановиться – и через четыре часа мучительно скончался от удушья. Фугу до сих пор убивает примерно по человеку в год.
 	Проблема с фугу в том, что к моменту, когда губительный эффект проявится, будет уже слишком поздно что-либо делать. То же самое и со всяческими иными ядами – от красавки (или белладонны) до разнообразных грибов. В 2008 году широко освещалась история британского писателя Николаса Эванса и троих его домочадцев, которые поехали на отдых в Шотландию и тяжело отравились, приняв смертельно опасный гриб паутинник красивейший (Cortinarius speciosissimus) за его безвредного и вкусного сородича – боровик[230]. Последствия были ужасны: Эвансу потребовалась пересадка почки, здоровье остальных серьезно пострадало, и все же ничто во вкусе гриба не предупредило их о грядущем несчастье. Выходит, в нашей гипотетической защите куда больше гипотетичности, чем защиты.

 
	Вкусовых рецепторов у нас около десяти тысяч, но вообще-то во рту куда больше рецепторов боли и других соматосенсорных ощущений[231]. Поскольку все они сосуществуют на языке в тесном соседстве, мы их иногда путаем. Когда вы называете перец «жгучим», это описание более буквально, чем вам кажется. Ваш мозг интерпретирует его вкус как самый настоящий огонь на языке. По словам Джошуа Тьюксбери из Колорадского университета, «перец чили иннервирует те же нейроны, что и прикосновение к разогретой до 335 градусов конфорке. Фактически мозг говорит нам, что мы положили язык на плиту». И точно так же ментол кажется прохладным даже в горячем дыму сигареты.
 	Активным веществом во всех видах острого перца чили является химическое вещество под названием «капсаицин». Когда вы потребляете капсаицин, организм выделяет эндорфины (почему – абсолютно неясно) и в буквальном смысле окутывает нас теплой дымкой удовольствия. Однако, как всегда бывает с ощущением тепла, оно способно быстро превратиться в неприятное, а там и в невыносимое.
 	Жгучесть перца измеряется по шкале Сковилла, названной в честь Уилбура Сковилла (1865–1942), скромного американского фармацевта, который вовсе не интересовался острыми блюдами и, быть может, ничего по-настоящему жгучего никогда в жизни и не пробовал. Немалую часть своей профессиональной жизни Сковилл провел, уча студентов в Массачусетском колледже фармацевтики и выдавая нудные научные статьи с названиями вроде «Некоторые наблюдения по вопросу глицериновых суппозиториев», но в 1907 году, в возрасте сорока двух лет, по-видимому соблазнившись большой зарплатой, переехал в Детройт и устроился в крупную фармацевтическую компанию «Парк, Дэвис и Ко». Одной из его обязанностей был контроль производства популярной мази для мышц под названием «Хит». Согревающий эффект мази обеспечивался добавлением перца чили – того же, что идет в пищу, – но уровень остроты перца сильно варьировался от поставки к поставке, и не было никакого надежного способа определить, сколько его класть в конкретную партию мази. Поэтому Сковилл придумал то, что назвали «органолептическим тестом Сковилла», а именно научный метод измерения жгучести любого перца. Этот же стандарт по-прежнему используется и сегодня.
 	Болгарский перец имеет по шкале Сковилла примерно 50–100 единиц. Показатели халапеньо обычно варьируются от 2500 до 5000. В наши дни многие люди специально стараются вырастить перец как можно более жгучим. На момент написания этой книги рекорд держит сорт «Каролина Рипер» – 2,2 млн единиц по шкале Сковилла. Очищенная версия марокканской разновидности молочая смолоносного – родича безобидного дикорастущего или садового молочая – показывает результат в 16 миллиардов единиц. Настолько жгучие перцы для пищевой индустрии бесполезны (они превышают всякий человеческий порог), однако представляют интерес для производителей перцовых баллончиков, в которых также используется капсаицин[232], [233].
 	Есть свидетельства того, что капсаицин снижает кровяное давление, борется с воспалением, снижает предрасположенность к раковым заболеваниям и имеет для среднестатистического человека еще множество полезных свойств. В «Британском медицинском журнале» рассказывалось об интересном исследовании: среди взрослых китайцев, потреблявших большое количество капсаицина, в течение периода исследования регистрировалось на четырнадцать процентов меньше смертей (от любых причин) по сравнению с теми, кто со своим рационом не экспериментировал[234]. Но, как и всегда в подобных случаях, тот факт, что испытуемые ели много острой пищи и погибали на четырнадцать процентов реже, мог оказаться всего лишь случайным совпадением.
 	Кстати, болевые рецепторы есть у нас не только во рту, но и в глазах, анусе и влагалище, поэтому острая пища также вызывает дискомфорт в этих местах.
 	Что касается вкуса, язык способен идентифицировать только знакомые фундаментальные вещи вроде сладкого, соленого, кислого, горького и умами (на японском это слово значит «мясной» или «пикантный»). Некоторые авторитетные ученые полагают, что у нас также есть специальные вкусовые рецепторы для металла, воды, жира и еще одной японской концепции под названием «кокуми», что переводится как «насыщенный» или «плотный», но широко известны лишь пять основных[235].
 	На Западе умами пока еще остается довольно экзотической концепцией. На самом деле термин это сравнительно новый даже в Японии, однако вкус известен уже на протяжении веков. Его можно найти в популярном рыбном бульоне под названием «даси», который готовится из морских водорослей и сушеной рыбьей чешуи, а при добавлении к другим продуктам делает их еще более пряными и придает неописуемый, но яркий вкус. В начале 1900-х годов токийский химик по имени Кикунаэ Икэда решил определить источник этого вкуса и попытаться синтезировать его. В 1909 году он опубликовал краткую статью в токийском журнале, где назвал источник – аминокислоту глутамат. Сам вкус он окрестил «умами», т. е. «эссенция изысканного вкуса».
 	Открытие Икэды практически не привлекло внимания за пределами Японии. Слово «умами» нигде не фигурировало на английском языке вплоть до 1963 года, когда его упомянули в научной работе. В более широком употреблении оно появилось в 1979 году, в статье для журнала New Scientist. Статью Икэды перевели на английский язык лишь в 2002 году, когда западные исследователи подтвердили существование рецепторов умами. Но в Японии Икэда прославился не столько как ученый, сколько как соучредитель знаменитой компании «Адзиномото», основанной с целью пустить в дело его патент на производство синтетического умами в ныне общеизвестной форме глутамата натрия. Сегодня «Адзиномото» – это гигант индустрии, на долю которого приходится изготовление около трети всего глутамата натрия в мире.
 	На Западе этому веществу приходится нелегко. Все началось еще в 1968 году, когда «Медицинский журнал Новой Англии» опубликовал письмо – не статью и не исследование, а просто письмо – врача, который отмечал, что ему порой слегка нездоровится после посещения китайских ресторанов, и задавался вопросом, не виноват ли в этом добавляемый в еду глутамат. Письмо было озаглавлено «Синдром китайского ресторана», и начиная с этого незначительного эпизода в сознании многих укоренилось представление о том, что глутамат натрия – что-то вроде токсина. На самом деле это вовсе не так. Он содержится во множестве натуральных продуктов, таких как помидоры, и нет никаких доказательств того, что при употреблении в нормальных количествах он оказывает разрушительное влияние на организм. Как пишут Оле Г. Моуритсен и Клавс Стирбек в своей замечательной работе «Умами» (Umami: Unlocking the Secrets of the Fifth Taste), «еще ни одну пищевую добавку в истории не проверяли столь тщательно, как глутамат натрия» и ни один ученый ни нашел, к чему придраться. Однако, по-видимому, его сегодняшнюю дурную славу на Западе, где его связывают с головными болями и общим легким недомоганием, уже не удастся ни развеять, ни перечеркнуть.
 	Язык и его вкусовые рецепторы рассказывают нам лишь о базовых текстурах и признаках пищи – мягкая ли она, гладкая ли, сладкая или горькая и так далее, – но полнота ее сенсорного восприятия зависит от других наших чувств. Хотя мы все, конечно же, рассказываем, какова пища на вкус, выходит почти всегда неверно. На самом деле мы воспринимаем весь букет – вкус плюс запах[236].
 	Говорят, что запах отвечает не меньше чем за 70 % вкуса, а возможно, за все 90 %. Интуитивно мы это понимаем, чаще всего не отдавая себе отчета. Если вам подают стаканчик йогурта и спрашивают: «Это клубника?» – естественным вашим порывом будет понюхать его, а не попробовать на вкус. А все потому, что клубника – это на самом деле запах, который улавливается носом, а не вкус во рту.
 	Когда вы едите, большая часть аромата проникает в вас не через ноздри, а через пожарную лестницу носового хода, известную как ретроназальный путь – в отличие от ортоназального пути, который ведет в нос. Самый простой способ ощутить ограниченность своих вкусовых рецепторов – это закрыть глаза, зажать ноздри и съесть наугад мармеладку. Вы тут же почувствуете ее сладость, но почти наверняка не сумеете распознать вкуса. Но распахните глаза, разожмите ноздри, и ее душистая фруктовая идентичность моментально станет вам ясна.
 	Даже звук физически влияет на то, насколько вкусной кажется нам еда. Если человеку предложить попробовать чипсы из разных корзинок, одновременно проигрывая в наушниках разные хрустящие звуки, самые громко хрустящие чипсы всегда покажутся ему самыми свежими, даже если на самом деле все они одинаковы.
 	Для демонстрации того, с какой легкостью вкусы и запахи нас обманывают, проводится множество тестов. В ходе одного слепого дегустационного исследования в Университете Бордо студентам факультета энологии дали два бокала с вином – красным и белым. Вино в них на самом деле было одно и то же, вот только в один из бокалов добавили не имеющий запаха и вкуса краситель густого красного цвета. Все студенты без исключения описали два вина абсолютно по-разному. И это не потому, что они были неопытны или наивны. А потому, что зрительная информация повлекла за собой совершенно разные ожидания, и это сильно повлияло на то, что они почувствовали, когда сделали глоток из бокалов. Таким же образом, если напиток со вкусом апельсина окрасить в красный цвет, вы просто неизбежно учуете в нем вишню[237].
 	Правда в том, что запахи и вкусы рождаются только у нас в голове. Представьте себе какое-нибудь лакомство – к примеру, сочный, мягкий, теплый шоколадный брауни только что из духовки. Откусите кусочек и посмакуйте его бархатистую гладкость, густой пьянящий аромат шоколада, разливающийся по небу. Так вот, ничего из этого букета вкусов и запахов в реальности не существует. На самом деле во рту у вас лишь материал и составляющие его химические вещества. А вот мозг прочитывает эти не имеющие запаха и вкуса молекулы и оживляет их ради вашего удовольствия. Брауни – лишь партитура. В симфонию его превращает ваш мозг. Как и во множестве других ситуаций, вы ощущаете мир так, как мозг вам позволяет.

 
	У нашего рта и горла, конечно же, есть еще одна замечательная функция, а именно – осмысленная речь. Способность издавать и доносить до других сложные звуки – одна из чудеснейших способностей человеческого вида, и она более всего прочего отличает нас от всех других существ, которые когда-либо жили на Земле.
 	Речь и ее развитие, если заимствовать выражение Дэниела Либермана, «пожалуй, вызывают более широкие споры, чем любая другая тема в истории человеческой эволюции»[238]. Никто не знает даже приблизительно, когда на Земле развилась речь и принадлежит ли это достижение одному только Homo sapiens – или же ее освоили еще архаичные люди, такие как неандертальцы и Homo erectus. По мнению Либермана, на основе крупного мозга и большого разнообразия орудий неандертальцев можно предположить, что сложная речь у них существовала, однако эта гипотеза недоказуема.
 	Ясно одно: способность издавать речевые звуки требует изящного и скоординированного взаимодействия крошечных мышц, связок, костей и хрящей четко определенной длины, натяжения и позиционирования для высвобождения точно отмеренных микротолчков модулированного воздуха. А языку, зубам и губам должно хватать проворства на то, чтобы ловить эти дуновения и превращать их в полные нюансов звуки. И все это требуется делать, не мешая глотанию и дыханию. Задача, мягко говоря, не из легких. Говорить нам позволяет не просто большой мозг, а наше поразительное анатомическое строение. Одна из причин, почему шимпанзе не обладают речью, заключается в том, что они, судя по всему, неспособны производить языком и губами сложные звуки.
 	Быть может, нам просто повезло в процессе эволюционной перестройки верхней половины тела, которая понадобилась для того, чтобы приспособиться к новой осанке, когда мы стали двуногими, или, быть может, частично мы обязаны своим строением мудрости медленной и постепенной эволюции, но вышло так, что наш мозг вырос настолько, чтобы справляться со сложными мыслями, а голосовые пути оказались уникально способны к их выражению.
 	Гортань, по сути, представляет собою коробочку размером около дюйма (30–40 мм) с каждой стороны. Внутри и вокруг нее располагаются девять хрящей, шесть мышц и комплект связок, две из которых известны широкой общественности под именем голосовых связок, но по-научному вся структура более правильно называется голосовыми складками[239]. Когда через них с силой проходит воздух, они щелкают и дрожат (кто-то сравнил их с флагами на порывистом ветру), производя разнообразные звуки, которые дружными усилиями языка, зубов и губ обтесываются, превращаясь в чудесные, звучные, информативные выдохи, называемые речью. У этого процесса три фазы: создание воздушного потока, фонация и артикуляция. Первое – просто проталкивание воздуха через голосовые складки; фонация – это превращение воздуха в звук, а артикуляция – облагораживание звука до речи. Если хотите прочувствовать, что за поразительная штука речь, попробуйте что-нибудь спеть (французская детская песенка «Братец Якоб» отлично подойдет) и обратите внимание, как естественно мелодичен человеческий голос. А все потому, что ваше горло – это музыкальный инструмент, а не просто шлюз или аэродинамическая труба.
 	Если понимать всю сложность процесса, становится ясно, отчего не у всех он идет гладко. Заикание – один из самых жестоких и наименее изученных бытовых недугов. Оно наблюдается примерно у одного процента взрослых и четырех процентов детей. По неизвестным причинам 80 % из них мужского пола. Заикание более распространено среди левшей – особенно тех, кого насильно переучили писать правой рукой. Среди страдающих заиканием было немало выдающихся личностей, таких как Аристотель, Вергилий, Чарльз Дарвин, Льюис Кэрролл, Уинстон Черчилль (в молодости), Генри Джеймс, Джон Апдайк, Мэрилин Монро и король Георг VI, трогательный портрет которого нарисовал актер Колин Ферт в фильме 2010 года «Король говорит».
 	Никто не знает, что провоцирует заикание и почему разные люди спотыкаются о разные буквы или слова в разных частях предложения. Многие замечают, что заикание чудесным образом исчезает, когда они поют, говорят на иностранном языке или беседуют сами с собой. Большинство излечивается к подростковому возрасту (вот почему детей, страдающих этим заболеванием, намного больше, чем взрослых). Женщины как будто излечиваются легче, чем мужчины.
 	Надежного лекарства от заикания не существует. Иоганн Диффенбах, один из самых выдающихся хирургов Германии девятнадцатого века, считал заикание чисто мускульной болезнью и полагал, что его можно вылечить, вырезав у пациентов часть мышц языка[240]. Хотя процедура не приносила абсолютно никакой пользы, некоторое время ее повторяли по всей Европе и США. Многие несчастные погибали, все без исключения испытывали ужасные страдания. К счастью, сегодня большинству больных значительно помогают занятия с логопедом и терпеливый, чуткий подход.

 
	Прежде чем мы покинем горло и спустимся дальше в тело, нужно выкроить минутку и обсудить странный маленький мясистый придаток, который охраняет точку, после которой все скрывается во тьме, и с которого мы начали тур по нашему самому большому отверстию. Я имею в виду крошечную и неизменно таинственную увулу. (Термин, кстати, происходит от латинского слова «виноградинка», хотя не сказать чтобы она так уж походила на виноград.)
 	Долгое время никто не знал, для чего нужен язычок. Мы по-прежнему еще не до конца уверены, но похоже, что это нечто вроде брызговика для рта. Он направляет пищу в горло и отводит ее от носового канала (когда вы, например, кашляете во время еды). А еще помогает вырабатывать слюну, что всегда полезно и, кажется, играет определенную роль в вызове рвотного рефлекса. Возможно, увула также как-то связана с речью, хотя этот вывод основывается лишь на том, что мы единственные млекопитающие, у которых она есть, и единственные, кто может разговаривать. Установлено, что люди, которым удалили увулу, в какой-то степени теряют контроль над производством гортанных звуков и иногда, по их собственным ощущениям, поют не так мелодично, как раньше. Считается, что дрожание язычка во сне – важный компонент храпа; чаще всего оно и является причиной его удаления, хотя процедура эта очень редкая. В жизни подавляющего большинства из нас язычок никак не привлекает к себе внимания.
 	Короче говоря, увула – любопытная вещь. Учитывая ее расположение в самом центре нашего самого крупного отверстия, в точке невозврата, она кажется на удивление несущественной. Пожалуй, есть своеобразное двойное утешение в том, что мы почти наверняка никогда не лишимся увулы, и, даже если лишимся, это нас не особенно заденет.
 
Глава 7
 Сердце и кровь 

	Замер…
 Последнее слово британского хирурга и анатома Джозефа Генри Грина (1791–1863), которое он произнес, держа руку у себя на пульсе[241]

I

	Из всех органов с сердцем связано больше всего заблуждений. Для начала: оно вовсе не похоже на изображение, которое традиционно ассоциируется у нас с Днем святого Валентина, инициалами влюбленных, вырезанными на древесной коре, и всем прочим в том же духе. (Этот символ впервые появился – словно из ниоткуда – на картинах североитальянских художников в начале четырнадцатого века, но никто не знает, что послужило для него вдохновением[242].) К тому же сердце находится не там, куда мы кладем правую руку в приливе патриотических чувств; оно расположено в грудной клетке несколько центральнее. Самый любопытный из всех факт, пожалуй, заключается в том, что мы считаем его эмоциональным центром всего своего существа – например, объявляя, что любим кого-то всем сердцем, или жалуясь на разбитое сердце, когда нас бросают. Не поймите меня неправильно. Сердце – восхитительный орган, абсолютно заслуживающий похвалы и благодарности, но в нашем эмоциональном благополучии оно не играет никакой, даже самой незначительной роли.
 	И это хорошо. Сердцу отвлекаться некогда. Ничто во всем вашем организме не работает столь упорно. У него всего одно дело, которое оно и выполняет просто великолепно: оно бьется. Чуть чаще, чем раз в секунду, около сотни тысяч раз в день, до двух с половиной миллиардов раз за всю жизнь, оно ритмично пульсирует, толкая кровь по телу. И это не какое-нибудь там мягкое подталкивание – это удары настолько мощные, что при повреждении аорты струя крови брызжет вверх едва не на три метра.
 	При столь неутомимом труде поистине чудо, что большинство сердец выдерживает так долго. Каждый час сердце прогоняет через себя примерно 260 литров крови[243]. Это 6240 литров в день – по вам за день пробегает столько жидкости, сколько вы, пожалуй, за целый год не зальете в бензобак. Толкать кровь ему приходится с силой, достаточной для того, чтобы кровь не только добралась до самых кончиков конечностей, но и вернулась обратно. Если вы стоите, ваше сердце находится примерно в четырех футах (120 см) над ногами, так что на обратном пути крови приходится побеждать немалую гравитацию. Представьте, что вам дали насос размером с грейпфрут и предложили нажать с такой силой, чтобы протолкнуть жидкость на четыре фута вверх по трубке. А теперь попробуйте повторять это движение где-то раз в секунду, круглосуточно, беспрерывно, десятки и десятки лет, и посмотрите, не утомитесь ли вы самую малость. По имеющимся расчетам (и, должен заметить, одним небесам известно, как нечто подобное умудрились рассчитать), в течение всей жизни сердце выполняет работу, которой хватило бы, чтобы поднять предмет весом в тонну на сто пятьдесят миль в воздух[244]. Это поистине замечательное устройство. Вот только ваши амурные приключения его не интересуют.
 	При всех своих заслугах сердце – вещица на удивление непритязательная. Весит оно меньше фунта и разделено на четыре простых отсека: два предсердия и два желудочка. Кровь поступает через предсердия (на латыни они называются atria – «прихожие») и выходит через желудочки (на латыни – ventriculi). На самом деле сердце – это не один насос, а два: первый доставляет кровь в легкие, второй – по всему телу. Чтобы все функционировало правильно, каждое их движение должно быть синхронизировано. Из общего объема крови, качаемой сердцем, мозг забирает 15 %, но вообще-то самая большая часть, 20 %, идет в почки[245]. По всему телу она пробегает где-то за пятьдесят секунд. Что любопытно, кровь, проходящая через сердце, никак на него не влияет. Кислород, которым оно питается, поступает в него через коронарные артерии – точно так же, как и во все остальные органы.
 	Сердцебиение делится на две фазы, известные как систола (когда сердце сокращается и выталкивает кровь в тело) и диастола (когда оно расслабляется и снова наполняется кровью). Их соотношением и определяется ваше кровяное давление. Два числа в показателе давления (например, 120/80, или «120 на 80») просто указывают самую высокую и самую низкую точки давления, которое ваши кровеносные сосуды испытывают с каждым ударом сердца. Первое, более крупное число – это систолическое давление, второе – диастолическое. Если конкретно, они показывают, на сколько миллиметров ртуть проталкивается вверх по трубке с нанесенной шкалой.
 	Постоянно насыщать все части тела достаточным количеством крови – задача непростая. Когда вы встаете на ноги, примерно полторы пинты крови устремляются вниз и телу необходимо каким-то образом побороть пассивную тягу притяжения[246]. Для этих целей у вас в венах имеются клапаны, которые не дают крови течь в обратную сторону, а мышцы ног, сокращаясь, действуют как насосы, помогая крови из нижней части тела добраться обратно до сердца. Однако чтобы сокращаться, они должны находиться в движении. Вот почему важно регулярно вставать и двигаться. В целом организм справляется с этими задачами довольно-таки успешно. «У здоровых людей разница давления в области плеча и лодыжки составляет меньше 20 %, – рассказала мне однажды Шивон Лакна, преподаватель анатомии в медицинской школе Ноттингемского университета. – Честное слово, просто поразительно, как тело с этим справляется».
 	Как можно догадаться отсюда, кровяное давление – не фиксированная величина; оно меняется от одной части тела к другой и по всему телу в целом в разное время дня. Чаще всего оно достигает пика днем, когда мы физически активны (или должны были бы быть), и падает ночью, доходя до самой низкой точки в предрассветные часы. Давно известно, что сердечные приступы чаще случаются глубокой ночью, и некоторые ученые считают, что их каким-то образом провоцирует еженощный перепад кровяного давления.
 	Значительной долей первых исследований по теме кровяного давления является серия откровенно жутких экспериментов на животных, проведенных в начале восемнадцатого века преподобным Стивеном Гейлсом, англиканским священником из Теддингтона, что в Мидлсексе, неподалеку от Лондона. В ходе одного из экспериментов Гейлс связал пожилую лошадь и прикрепил к ее сонной артерии с помощью медной канюли девятифутовую стеклянную трубку. Потом он вскрыл артерию и измерил, насколько высоко кровь поднималась по трубке с каждым биением сердца умирающего животного. В стремлении к познаниям о физиологии он погубил немало беспомощных созданий, и его решительно за то осуждали – поэт Александр Поуп, живший в тех местах, высказывался особенно резко, – но в научном сообществе его достижения восхвалялись. Таким образом, Гейлс оказывал на науку двоякое влияние – продвигал ее и в то же время обеспечивал ей дурную славу. Хотя любители животных его поносили, Королевское общество наградило Гейлса своим самым высоким знаком отличия, медалью Копли, и в течение примерно сотни лет его книга «Гемостатика» являлась последним словом в науке о кровяном давлении животных и человека[247].
 	На протяжении немалой части двадцатого века многие авторитетные медики считали, что высокое кровяное давление – это хорошо, ибо оно свидетельствует об активном кровотоке. Конечно же, сегодня мы знаем, что хронически повышенное кровяное давление очень сильно усугубляет риск сердечного приступа или инсульта. Несколько сложнее вопрос о том, что именно следует называть высоким кровяным давлением. Долгое время порогом гипертонии общепризнанно считался показатель 140/90, но в 2017 году Американская кардиологическая ассоциация удивила почти всех, внезапно передвинув его на 130/80. Эта небольшая перемена утроила число мужчин и удвоила число женщин в возрасте до сорока пяти лет, имеющих высокое кровяное давление, и поместила в зону риска практически всех людей старше шестидесяти пяти. Почти половина взрослых американцев – 103 миллиона человек – оказались по ту сторону нового порога кровяного давления (по сравнению с 72 миллионами, как было ранее). Можно полагать, что по меньшей мере 50 миллионов американцев не получают соответствующей медицинской помощи[248].
 	Здоровье сердца стало одной из историй успеха современной медицины. Смертность от проблем с сердцем упала с почти 600 случаев на 100 000 в 1950 году до всего лишь 168 на 100 000 сегодня. Еще в 2000 году ее показатель составлял 257,6 на 100 000. Но это по-прежнему главная причина смерти. Только в Соединенных Штатах сердечно-сосудистыми заболеваниями страдает более 80 миллионов человек, а расходы на их лечение достигают трехсот миллиардов долларов в год[249].
 	При сердцебиении возможно немало осечек. Сердце может пропустить удар или, что случается чаще, добавить лишний из-за сбоя электрического импульса. У кого-то таких лишних ударов может случаться до десяти тысяч в день, а они даже не осознают этого. Для других сердечная аритмия – бесконечное мучительное недомогание. Слишком медленный сердечный ритм называется брадикардией; слишком быстрый – тахикардией.
 	Сердечный приступ и остановка сердца, хотя большинство из нас их обычно путают, на самом деле две разные вещи. Сердечный приступ случается, когда насыщенная кислородом кровь не может добраться до сердечной мышцы из-за закупорки коронарной артерии. Сердечные приступы часто бывают внезапными – потому их и называют приступами, – тогда как другие формы сердечной недостаточности часто (хотя и не всегда) более постепенны. Когда сердечной мышце ниже по течению от тромба недостает кислорода, она начинает отмирать, как правило, в течение примерно шестидесяти минут. Любая сердечная мышца, которую мы теряем таким образом, потеряна навсегда, что немного обидно, если вспомнить, что куда более просто устроенные существа, например рыбка данио, способны восстанавливать поврежденное сердце. Почему эволюция не наградила нас этим полезным умением – еще одна из множества необъяснимых загадок тела[250].
 	Остановка сердечной деятельности – это когда сердце вовсе перестает гонять кровь, и случается она чаще всего из-за осечки в электрических импульсах. Когда сердце останавливается, в мозг не поступает кислород, за чем вскорости следует потеря сознания, а там недалеко и до смерти, если не принять своевременных мер. Сердечный приступ часто приводит к остановке сердца, но она может случиться и без приступа. Это разделение важно с медицинской точки зрения, поскольку они требуют различного лечения, хотя больному в пылу момента может показаться несколько несущественным.
 	Все формы сердечной недостаточности умеют подкрадываться коварно и исподтишка. Примерно для четверти жертв сердечный приступ со смертельным исходом становится первым (и, увы, последним) свидетельством неполадок с сердцем[251]. Что не менее кошмарно, более половины всех первых сердечных приступов (со смертельным исходом или нет) происходят у здоровых людей, которые отлично себя чувствуют и не входят в очевидные группы риска. Они не курят и не пьют сверх меры, не имеют сколько-нибудь значительного избыточного веса, хронически высокого давления, даже повышенного уровня холестерина – и все же с ними случается беда. Праведная жизнь не страхует от проблем с сердцем, а просто повышает ваши шансы их избежать.
 	Каждый сердечный приступ как будто уникален. У женщин и мужчин они проявляются по-разному. Женщины чаще испытывают боли в животе и тошноту, чем мужчины, что увеличивает вероятность неверного диагноза. Отчасти по этой причине риск погибнуть у женщины, перенесшей инфаркт в возрасте до пятидесяти пяти лет, в два раза выше, чем у мужчины. У женщин сердечные приступы случаются чаще, чем принято считать. Ежегодно в Великобритании от сердечного приступа погибает двадцать восемь тысяч женщин; от проблем с сердцем умирает примерно в два раза больше, чем от рака груди[252].
 	Некоторые из людей на пороге фатальной сердечной недостаточности испытывают внезапное пугающее предчувствие смерти. Наблюдается оно настолько часто, что для него существует специальный медицинский термин – angor animi, от латинского «душевная тоска». У немногих счастливчиков (насколько вообще это слово уместно здесь использовать) смерть наступает так быстро, что они, судя по всему, не чувствуют никакой боли. Как-то раз в 1986 году мой собственный отец лег спать и уже не проснулся. Насколько мы могли предположить, он не испытал ни боли, ни расстройства и даже не осознавал, что с ним происходит. По неизвестным причинам представители народности хмонг из Юго-Восточной Азии особенно уязвимы перед недугом, известным как синдром внезапной ночной смерти[253]. Сердца его жертв просто перестают биться во сне. Вскрытия почти всегда показывают нормальное, здоровое сердце. Еще есть гипертрофическая кардиомиопатия – синдром, внезапно убивающий спортсменов прямо на поле. Ее причина кроется в неестественном (и почти всегда недиагностированном) утолщении одного из желудочков; в Соединенных Штатах она ответственна за одиннадцать тысяч внезапных смертей в год среди людей моложе сорока пяти лет[254].
 	Ни с одним органом не связано такое количество поименованных заболеваний, как с сердцем, и все они не предвещают ничего хорошего. Если вам удастся пройти по жизни, избежав стенокардии Принцметала, болезни Кавасаки, аномалии Эбштейна, синдрома Эйзенменгера, кардиомиопатии такоцубо и многих-многих других, можете считать себя редкостным везунчиком.
 	Неполадки с сердцем в наше время стали крайне распространенной жалобой, и как-то даже удивительно думать, что это в значительной степени современная проблема. Вплоть до 1940-х годов здравоохранение в основном боролось с инфекционными заболеваниями, такими как дифтерия, брюшной тиф и туберкулез. И лишь после того, как многие из них остались в прошлом, стало очевидно, что перед нами стоит еще одна бурно распространяющаяся эпидемия – сердечно-сосудистые заболевания. Запалом для широкой общественности послужила, по-видимому, смерть Франклина Делано Рузвельта. В начале 1945 года давление у него взлетело до 300/190 – и было очевидно, что это не признак физической бодрости, а совсем наоборот[255]. Когда вскоре он умер (ему было всего шестьдесят три), мир словно вмиг осознал, что сердечные заболевания стали серьезной и широко распространенной проблемой и пришло время что-то с нею делать.
 	Результатом стало знаменитое исследование, проведенное в городе Фремингем, штат Массачусетс. Осенью 1948 года исследователи набрали пять тысяч взрослых добровольцев из местных и внимательно наблюдали за ними на протяжении всей их оставшейся жизни. Хотя исследование подверглось критике за то, что почти полностью фокусировалось на белых (этот недосмотр с тех пор исправили), в него, по крайней мере, включили женщин, что было необычайно дальновидно для того периода, среди прочего потому, что женщины, как считалось, не слишком часто страдали от сердечных заболеваний. С самого начала целью исследования было выявить факторы риска, определяющие, почему у одних людей начинаются проблемы с сердцем, а у других – нет. Именно благодаря фремингемскому исследованию обнаружилось или подтвердилось большинство главных причин сердечно-сосудистых заболеваний: диабет, курение, ожирение, неправильное питание, малоподвижный образ жизни и так далее. На самом деле, говорят, даже сам термин «фактор риска» ввели именно во Фремингеме[256].

 
	Двадцатый век можно с некоторым основанием назвать «веком сердца», ибо ни одна иная область медицины не испытала более стремительного и революционного технического прогресса, чем кардиология. За срок, равный одной-единственной человеческой жизни, боязнь даже коснуться бьющегося сердца сменилась рутинными операциями на нем. Как и в случае любой другой сложной и рискованной медицинской процедуры, чтобы добиться этого, множество людей долгие годы терпеливо трудились над усовершенствованием методов и разработкой технологий. Смелость и самоотверженность некоторых из исследователей иногда принимала совершенно поразительные размеры. Взять, к примеру, Вернера Форсмана. В 1929 году Форсман, молодой, недавно получивший лицензию врач, работал в больнице неподалеку от Берлина. И вот однажды ему стало любопытно знать, можно ли с помощью катетера добраться непосредственно до сердца. Не имея ни малейшего представления о том, каковы могут быть последствия, он ввел катетер в артерию на руке и осторожно протолкнул его через плечо до груди, достигнув сердца, которое, к его радости, из-за вторжения постороннего предмета не остановилось. Тут, осознав, что ему нужно доказательство этого свершения, Форсман направился в радиологическое отделение больницы (на другой этаж здания) и сделал себе рентген, на котором явно просматривались поразительные темные очертания катетера, расположившегося у него в сердце. Поступок Форсмана в итоге привел к революции в кардиохирургии, но в то время не привлек почти никакого внимания – в основном потому, что о своем открытии врач написал в малоизвестном журнале[257].
 	Форсман был бы более симпатичной фигурой, если бы не стал одним из ранних и горячих сторонников нацистской партии и членом Национал-социалистического союза немецких врачей, которые ратовали за уничтожение евреев в целях достижения чистоты немецкой расы. Не совсем ясно, сколько зла он лично совершил в период Холокоста, но так или иначе его философская позиция была отвратительна. После войны, отчасти чтобы избежать возмездия, Форсман исчез с радаров и работал семейным врачом в маленьком городке в Шварцвальде. Мировое сообщество и вовсе позабыло бы о нем, если бы двое ученых из Колумбийского университета в Нью-Йорке, Дикинсон Ричардс и Андре Курнан, чья работа непосредственно опиралась на открытие Форсмана, не выследили его и не обнародовали его вклад в кардиологию. В 1956 году все трое были удостоены Нобелевской премии по физиологии и медицине.
 	Доктор Джон Х. Гиббон из Пенсильванского университета был гораздо более благороден душой, чем Форсман, и не меньше него готов терпеть неудобства во имя науки. В начале 1930-х годов Гиббон занялся разработкой механизма, который мог бы насыщать кровь кислородом искусственно, позволяя врачам оперировать на открытом сердце. Работал он над этим долго и терпеливо. Чтобы проверить способность кровеносных сосудов в глубине тела расширяться и сужаться, Гиббон вставлял термометр в прямую кишку, глотал желудочный зонд, а потом лил в него ледяную воду, изучая ее влияние на внутреннюю температуру тела. Двадцать лет он совершенствовал свое изобретение, героически глотая ледяную воду, а в 1953 году в больнице Медицинского колледжа Джефферсона в Филадельфии наконец представил первый в мире аппарат искусственного кровообращения и успешно залатал дыру в сердце восемнадцатилетней девушки, которая иначе погибла бы. Благодаря его трудам она прожила еще тридцать лет[258].
 	К несчастью, следующие четыре пациента умерли, и Гиббон отказался от применения машины. Потом она попала к Уолтону Лиллехаю, хирургу из Миннеаполиса, и тот усовершенствовал как технологию, так и методику проведения операции. Лиллехай ввел технику, получившую название контролируемого перекрестного кровообращения, – при ней кровеносную систему пациента подсоединяли к временному донору (обычно близкому члену семьи), кровь которого во время операции циркулировала через пациента. Метод действовал настолько хорошо, что Лиллехай широко прославился как первопроходец операций на открытом сердце и пользовался большим уважением и финансовым успехом. К сожалению, в личной жизни он мог бы быть и безупречней. В 1973 году его признали виновным по пяти пунктам в деле об уклонении от уплаты налогов и весьма хитроумном ведении бухгалтерии. Среди множества иных махинаций он задекларировал сто долларов, уплаченные проститутке, как благотворительный взнос, не подлежащий обложению налогом.
 	Хотя возможность оперировать на открытом сердце позволила хирургам исправлять многочисленные дефекты, до которых они раньше не могли добраться, но проблему сердца, которое бьется не так, как надо, она решить не сумела. Для этого потребовалось устройство, сегодня известное всему миру под названием «кардиостимулятор». В 1958 году шведский инженер Руне Элмквист при помощи хирурга Оке Сеннинга из Каролинского института в Стокгольме собрал прямо у себя на кухонном столе два экспериментальных кардиостимулятора[259]. Первый вживили в грудь Арне Ларссону, сорокатрехлетнему пациенту (он и сам был по профессии инженером), оказавшемуся на пороге гибели от сердечной аритмии, вызванной вирусной инфекцией. Машинка вышла из строя через считаные часы. Тогда ее заменили на запасное устройство, и то проработало три года, хоть и ломалось беспрестанно, к тому же аккумуляторы приходилось заряжать каждые несколько часов. По мере совершенствования технологий пациента регулярно снабжали новыми кардиостимуляторами, и он прожил еще сорок три года. Умер Ларссон в 2002 году в возрасте восьмидесяти шести лет, на своем двадцать шестом кардиостимуляторе, пережив как хирурга Сеннинга, так и своего коллегу – инженера Элмквиста. Первый кардиостимулятор был размером с пачку сигарет. Сегодняшние – не крупнее монеты и способны бесперебойно работать до десяти лет.
 	Коронарное шунтирование, при котором берут участок здоровой вены из ноги человека и пересаживают ее в сердце, чтобы направить кровоток в обход вышедшей из строя коронарной артерии, придумал в 1967 году доктор Рене Фавалоро из Кливлендской клиники в Огайо. Историю Фавалоро можно назвать одновременно вдохновляющей и трагичной. Он вырос в бедности в Аргентине и первым из своей семьи получил высшее образование. Став врачом, он двенадцать лет трудился среди бедных, а потом в 1960-х поехал в Соединенные Штаты для повышения квалификации. В Кливлендской клинике он поначалу был почти что стажером, но быстро показал себя талантливым кардиохирургом и в 1967 году изобрел шунтирование. Это была сравнительно простая, но гениальная процедура, и работала она блестяще. Первый пациент Фавалоро, который до того не мог даже подняться по лестнице, полностью выздоровел и прожил еще тридцать лет. Фавалоро обрел богатство и известность и на закате своей карьеры решил вернуться домой в Аргентину, чтобы построить кардиологическую клинику и учебную больницу, где могли бы обучаться врачи, а нуждающиеся люди – получать медицинскую помощь независимо от того, могут они за нее заплатить или нет. Всего этого он добился, но из-за сложных экономических условий в Аргентине у больницы возникли финансовые трудности. Не сумев найти выхода, в 2000 году он покончил с собой[260].
 	Голубой мечтой хирургии была пересадка сердца, но во многих местах она сталкивалась с, казалось бы, непреодолимым препятствием: человека могли объявить погибшим лишь через определенное время после остановки сердца, но этот период простоя почти наверняка делал сердце непригодным для пересадки. Попытка вырезать еще бьющееся сердце – независимо от того, насколько его владелец уже отошел в мир иной во всех остальных отношениях – грозила обвинением в убийстве[261]. Одним из мест, где это не преследовалось, была ЮАР. В 1967 году, как раз в то время, когда Рене Фавалоро совершенствовал технологию шунтирования в Кливленде, Кристиан Барнард, хирург из Кейптауна, привлек гораздо более пристальное внимание мировой общественности, пересадив сердце молодой женщины, смертельно раненной в автомобильной аварии, в грудь пятидесятичетырехлетнему мужчине по имени Луис Вашканский. Это событие воспели как грандиозный прорыв в медицине, хотя Вашканский вообще-то умер всего через восемнадцать дней. Гораздо больше Барнарду повезло со вторым пациентом, перенесшим трансплантацию, – дантистом на пенсии Филипом Блайбергом, который прожил девятнадцать месяцев[262].
 	После успеха Барнарда в других странах смерть мозга тоже начали использовать как альтернативный показатель необратимой утраты жизни, и вскоре попытки пересадки сердца стали предприниматься повсеместно – хотя почти всегда с плачевными результатами. Главной проблемой было отсутствие абсолютно надежного иммуносупрессивного препарата, который предотвращал бы отторжение. Иногда действовал азатиоприн, но рассчитывать на него было нельзя. Позже, в 1969 году, сотрудник швейцарской фармацевтической компании «Сандоз» по имени Х.-П. Фрай, будучи на отдыхе в Норвегии, взял образцы почвы, намереваясь отвезти их в лабораторию компании. Сотрудников попросили захватывать образцы из поездок, на случай если там обнаружатся потенциальные новые антибиотики. В образце Фрая содержался гриб Tolypocladium inflatum, который не имел полезных антибиотических свойств, но превосходно проявил себя в подавлении иммунных реакций – а как раз это и требовалось, чтобы сделать возможной трансплантацию органов. «Сандоз» превратила мешочек с грязью герра Фрая и аналогичный образец, впоследствии найденный в Висконсине, в бестселлер под названием «циклоспорин» (ciclosporin; в Америке – cyclosporine, в некоторых других странах – cyclosporin). Благодаря этому новому медикаменту и кое-каким попутным техническим усовершенствованиям к началу 1980-х годов хирургам-трансплантологам удалось добиться 80 %-ной статистики успешных операций – за полтора десятилетия это просто поразительное достижение. В наши дни в мире ежегодно проводится примерно четыре-пять тысяч операций по пересадке сердца; средняя продолжительность жизни после операции – пятнадцать лет. Самым долгоживущим пациентом, перенесшим трансплантацию, пока что остается британец Джон Маккафферти, который прожил с пересаженным сердцем тридцать три года и скончался в 2016 году в возрасте семидесяти трех лет[263].
 	Кстати сказать, смерть мозга оказалась не таким недвусмысленным показателем, как считали поначалу. Некоторые периферические отделы мозга, как мы теперь знаем, способны продолжать жить после того, как затихает все остальное. На момент написания этой книги по-прежнему остро стоит ситуация молодой женщины из Соединенных Штатов, которую объявили скончавшейся в 2013 году, но у которой не прекратились менструации (а этот процесс требует участия гипоталамуса – неоспоримо значительной части мозга). Родители молодой женщины утверждают, что, если у человека функционирует хотя бы часть мозга, о его смерти говорить некорректно[264].
 	Что же до Кристиана Барнарда, человека, стоявшего у истоков кардиотрансплантации, – успех несколько ударил ему в голову. Он принялся разъезжать по миру, встречался с кинозвездами (среди них можно отметить Софи Лорен и Джину Лоллобриджиду) и стал, по словам одного его хорошего знакомого, «одним из величайших бабников в мире». Еще больше его доброе имя пострадало от того, что он сколотил состояние, рекламируя омолаживающие свойства ряда косметических средств, которые, как он абсолютно точно знал, были пустышками. Барнард умер в 2001 году в возрасте семидесяти восьми лет от сердечного приступа, наслаждаясь жизнью на Кипре. Репутация его так навсегда и осталась подмоченной.

 
	Что примечательно, даже при всех новомодных методах лечения вероятность погибнуть от сердечных болезней сегодня на семьдесят процентов выше, чем в 1900 году. Отчасти это потому, что в те времена другие болячки добирались до людей раньше, а отчасти потому, что сто лет назад люди не проводили по пять-шесть часов каждый вечер перед телевизором с ведром мороженого и столовой ложкой. Болезни сердца – убийца номер один в западном мире. Как писал иммунолог Майкл Кинч,
 	сердечные заболевания ежегодно убивают примерно столько же американцев, сколько рак, грипп, пневмония и несчастные случаи, вместе взятые. От проблем с сердцем умирает каждый третий американец, а более полутора миллионов каждый год переносят инфаркт или инсульт[265].
 
	По мнению некоторых ученых, сегодня излишнее лечение становится проблемой не реже, чем его нехватка. Вопиющий пример тому – баллонная ангиопластика как метод лечения стенокардии (или болей в груди). При ангиопластике внутри суженного коронарного кровеносного сосуда надувают баллон, чтобы расширить его, и оставляют там стент[266], или трубчатый каркас, призванный держать сосуд постоянно открытым. В экстренных случаях эта операция, несомненно, спасает жизни, но сегодня очень популярно стало проводить ее «по желанию». К 2000 году в Соединенных Штатах ежегодно делался миллион профилактических ангиопластик, однако никаких доказательств того, что они хоть кого-то спасли, не было. Когда, наконец, дошло до клинических испытаний, результаты оказались печально отрезвляющими. По данным New England Journal of Medicine, из каждой тысячи превентивных ангиопластик в Америке два пациента умирали на операционном столе, у 28 процедура вызывала инфаркт, человек 60–90 испытывали «кратковременное» улучшение самочувствия, а остальные – около восьми сотен – не замечали за процедурой ни пользы, ни вреда. (Хотя, конечно, если считать вредом финансовые расходы, трату времени и стресс, переживаемый телом из-за хирургического вмешательства, то вреда было полным-полно[267].)
 	Несмотря на это, она остается чрезвычайно популярной. В 2013 году ангиопластику перенес шестидесятисемилетний бывший президент США Джордж У. Буш, хотя у него было отличное здоровье, никаких признаков проблем с сердцем. Хирурги не имеют привычки публично критиковать коллег, но доктор Стив Ниссен, глава отделения кардиологии в Кливлендской клинике, отреагировал сурово. «Воистину, американская медицина в худшем своем проявлении, – заявил он. – Вот одна из причин, почему мы так много тратим на здравоохранение, но почти ничего за эти деньги не получаем».
 II

	Объем вашей крови зависит, как несложно догадаться, от ваших габаритов. В новорожденном младенце ее всего с полпинты, а вот во взрослом мужчине – где-то пинт девять[268]. Несомненно одно: вы насквозь ею пропитаны. Уколите кожу где угодно, и покажется красная капелька. В вашей скромной земной оболочке скрывается примерно двадцать пять тысяч миль кровеносных сосудов (в основном крохотных капилляров), поэтому свежий гемоглобин – вещество, которое распределяет по телу кислород, – проникает в каждый уголок[269].
 	Всем нам известно, что кровь насыщает клетки кислородом, – это один из немногих анатомических фактов, который, кажется, знают все, – но это далеко не единственная ее обязанность. Она транспортирует гормоны и другие жизненно важные химические вещества, избавляется от отходов жизнедеятельности, выслеживает и убивает патогены, следит за тем, чтобы кислород направлялся в те части тела, где он всего нужнее, участвует в эмоциональных сигналах (например, когда мы розовеем от смущения или багровеем от ярости), помогает регулировать температуру тела и даже заведует мудреным гидравлическим процессом мужской эрекции. Короче говоря, это непростое вещество. По одной из оценок, в единственной капле крови может содержаться четыре тысячи разных типов молекул[270]. Вот почему врачи так любят брать ее на анализ: кровь буквально напичкана информацией.
 	Прокрутите пробирку с кровью в центрифуге, и она разделится на четыре слоя: красные клетки, белые клетки, тромбоциты и плазму. Самым толстым будет плазма, которая составляет чуть более половины всего объема крови. Она на девяносто с лишним процентов состоит из воды, в которой взвешены кое-какие соли, жиры и иные химические вещества. Это, однако, не значит, что плазма неважна. Совсем наоборот. Антитела, факторы свертывания и другие ее составные части можно выделять и в концентрированном виде использовать для лечения аутоиммунных заболеваний или гемофилии – и вокруг этого крутится огромная индустрия. В Соединенных Штатах продажи плазмы составляют 1,6 % всего объема экспорта товаров – больше, чем Америка зарабатывает на продаже самолетов[271].
 	Следующий по размеру слой – красные кровяные клетки (официально называемые эритроцитами). Они составляют около 44 % от общего объема крови. Строение эритроцитов прекрасно подходит для одной-единственной цели: возить кислород. Они очень малы, но их великое множество. В чайной ложке человеческой крови помещается примерно двадцать пять миллиардов красных кровяных клеток, и каждая из них содержит 250 000 молекул гемоглобина – белка, к которому охотно прицепляется кислород. Красные кровяные клетки имеют двояковогнутую форму – иными словами, они похожи на диск, продавленный посередине с обеих сторон, что дает им наибольшую возможную площадь поверхности. Для максимальной эффективности они отбросили практически все компоненты обычной клетки: ДНК, РНК, митохондрии, аппарат Гольджи, всевозможные ферменты. Полный эритроцит почти на сто процентов состоит из гемоглобина. Это, по сути, просто транспортировочный контейнер. Примечательным парадоксом строения красных кровяных клеток является то, что хотя они доставляют кислород ко всем остальным клеткам тела, но сами его не используют. Собственные энергетические нужды эритроциты удовлетворяют посредством глюкозы.
 	У гемоглобина есть одна странная и опасная прихоть: он неизменно предпочитает угарный газ кислороду[272]. Наткнувшись на угарный газ, гемоглобин непременно напихает его в клетку, как пассажиров в вагон метро в час пик, и оставит кислород на платформе. Вот почему угарный газ смертельно опасен. (В США он убивает где-то 430 человек в год (случайно отравившихся), и еще примерно столько же кончают жизнь самоубийством.)
 	Красное кровяное тельце живет около четырех месяцев, что довольно-таки неплохой срок, если учитывать, какое хлопотливое и деловитое существование оно ведет. Каждое пронесется по телу примерно 150 000 раз, успев намотать около сотни миль пути, прежде чем износится так, что не сможет плыть дальше[273]. После его заберет клетка-мусорщик и отправит в селезенку на утилизацию. Каждый день вы избавляетесь примерно от ста миллиардов красных кровяных телец. По большей части это они делают стул коричневым. (Билирубин, побочный продукт того же процесса, ответственен за золотистый оттенок мочи, а также за желтизну старых синяков.)
 	Белые кровяные клетки (или лейкоциты) играют ключевую роль в борьбе с инфекциями. На самом деле они настолько важны, что мы поговорим о них отдельно в главе четырнадцатой, когда перейдем к иммунной системе. Пока что довольно знать, что их гораздо меньше, чем красных сородичей (в семьсот раз меньше). Они составляют менее одного процента от общего объема крови.
 	Тромбоциты (или «кровяные пластинки»), последний участник кровяного квартета, также занимают менее 1 % объема крови. Долгое время они оставались для анатомов загадкой. Впервые их увидел под микроскопом британский анатом Джордж Гулливер в 1841 году, но толком в них разобрались и придумали им имя лишь в 1910-м, когда Джеймс Гомер Райт, главный патолог Массачусетской больницы общего профиля в Бостоне, вывел их ключевую роль в процессе свертывания крови. Свертывание – дело хитрое. Кровь должна быть постоянно начеку, готовая свернуться по первому сигналу, однако не сворачиваться без нужды. При первых признаках кровотечения вокруг раны начинают собираться миллионы тромбоцитов и столь же многочисленные белки, которые доставляют туда материал, называемый фибрином. Он, соединяясь с тромбоцитами, формирует что-то вроде пробки. Во избежание ошибок процесс снабжен как минимум дюжиной отказоустойчивых механизмов. В главных артериях свертывание не работает, потому что напор крови слишком велик – сгусток тут же унесет, так что крупные кровотечения нужно останавливать давящей повязкой.
 	При сильном кровотечении организм делает все возможное, чтобы кровь приливала к жизненно важным органам, и отводит ее от менее значительных форпостов, таких как мышцы и внешние покровы. Вот почему пациенты с сильным кровотечением становятся мертвенно-бледными и холодными на ощупь[274]. Тромбоциты живут всего около недели, поэтому их ряды должны постоянно пополняться. В последнее десятилетие или около того ученые обнаружили, что тромбоциты не только управляют процессом свертывания. Они также играют важную роль в иммунном ответе и регенерации тканей[275].

 
	Очень долгое время о назначении крови почти ничего не было известно – кроме того, что она каким-то образом необходима для жизни. Господствовавшая теория восходила к временам почтенного, но часто заблуждавшегося греческого врача Галена (ок. 129–210) и состояла в том, что кровь беспрерывно вырабатывается печенью и расходуется организмом с той же быстротой, как и появляется. Как вы, несомненно, помните со школьной скамьи, первым человеком, осознавшим, что кровь не постоянно перерабатывается, а циркулирует в замкнутой системе, был английский врач Уильям Гарвей (1578–1657). В своей знаковой работе под названием «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных» Гарвей детально описал, как работают сердце и кровеносная система, используя более или менее понятные нам сегодня термины. Когда я учился в школе, его открытие преподносили нам как один из тех моментов «эврики», которые изменили мир. На самом-то деле современная Гарвею общественность почти единогласно осмеяла и отвергла его теорию. Едва ли не все его коллеги считали, что он, по выражению биографиста Джона Обри, «придурковат». От него отказалось большинство пациентов, и к моменту своей кончины он полностью разочаровался в жизни[276].
 	Гарвей не понимал, как работает дыхание, и потому не мог объяснить, зачем нужна кровь или зачем она циркулирует, – два, прямо скажем, заметных белых пятна, как без промедления заметили его критики. Галенисты к тому же полагали, что тело имеет две отдельные артериальные системы – в одной кровь ярко-красная, а в другой она намного тусклее. Теперь-то мы знаем, что кровь, поступающая из легких, полна кислорода и потому отливает алым, а в крови, идущей обратно в легкие, кислорода недостает, и потому она несколько темнее. Гарвей не мог объяснить, как кровь, циркулирующая в замкнутой системе, может быть двух цветов, что стало еще одной причиной пренебрежительного отношения к его теориям[277].
 	Секрет дыхания раскрыл совсем скоро после смерти Гарвея другой англичанин, Ричард Лоуэр, догадавшийся, что кровь тускнеет на обратном пути к сердцу, потому что рассталась с кислородом, или с «азотосодержащей эссенцией», как он его называл. (Кислород откроют лишь в следующем столетии.) Для этого, как рассуждал Лоуэр, кровь и циркулирует – чтобы беспрерывно подцеплять и разносить закись азота; догадка была довольно-таки гениальная и должна была бы сделать его знаменитым. Однако в наши дни Лоуэр более известен в связи с другим свойством крови. В 1660-х годах он был одним из нескольких уважаемых ученых, которые заинтересовались возможностью спасения жизней с помощью переливания крови и ввязались в серию откровенно жутких экспериментов. В ноябре 1667 года в штабе Лондонского королевского общества Лоуэр на глазах у аудитории «почтенных и умных людей» и без малейшего представления о том, каковы могут быть последствия, перелил с полпинты крови живой овцы в руку любезно предложившего себя добровольца по имени Артур Кога. Потом Лоуэр, Кога и все уважаемые зрители несколько минут напряженно ждали, что произойдет дальше. К счастью, не произошло ровным счетом ничего. Один из присутствовавших рассказал, что Кога после был «бодр и весел, выпил стакан-другой мадеры и выкурил трубку табака»[278].
 	Через две недели эксперимент повторили, и снова без всяких пагубных последствий, что просто-напросто поразительно. Обычно, если в кровоток вводится постороннее вещество в значительном объеме, реципиент впадает в шок; почему Кога избежал этой неприятной участи – загадка. К сожалению, результаты переливания Лоуэра вдохновили других ученых по всей Европе на собственные опыты, которые принимали все более и более изобретательный, чтобы не сказать сюрреалистический, характер. Добровольцам переливали молоко, вино, пиво и даже ртуть, а еще кровь самых разнообразных домашних животных. С печальной частотой результатом становилась пугающе мучительная и унизительно публичная смерть. Очень скоро эксперименты с переливанием крови оказались запрещены или вышли из моды и примерно полтора столетия оставались в немилости.
 	А затем последовала странная вещь. Как раз в ту пору, когда остальной научный мир принялся изливаться потоком открытий и озарений, известных нам сегодня как век Просвещения, медицина погрузилась в этакие темные века. Едва ли можно представить себе более бессмысленные и контрпродуктивные методы, чем те, что полюбились врачам в восемнадцатом и даже значительной части девятнадцатого века. Как выразился Дэвид Вуттон в своей книге «Плохая медицина: как врачи вредили пациентам со времен Гиппократа» (Bad Medicine: Doctors Doing Harm Since Hippocrates), «вплоть до 1865 года медицина была почти вовсе бесполезна – там, где не оказывалась решительно вредна».
 	Рассмотрим безвременную кончину Джорджа Вашингтона. В декабре 1799 года, вскоре после того, как он ушел с поста первого президента Америки, Вашингтон провел долгий пасмурный день в седле, осматривая Маунт-Вернон – свою плантацию в Вирджинии. Он вернулся домой позже, чем ожидал, и вышел к ужину, не сменив мокрого платья. Той ночью у него заболело горло. Вскоре ему стало трудно глотать и дышать.
 	Вызвали трех врачей. После торопливого совещания они вскрыли вену у него на руке и слили восемнадцать унций крови – целый пивной бокал. Однако состояние Вашингтона только ухудшилось, поэтому на горло ему наложили примочки из кантаридина – или, если пользоваться общеизвестным названием, шпанской мушки, – чтобы вытянуть вредные жидкости. И сверх того дали еще рвотное. Когда все это не принесло никакой заметной пользы, кровопускание повторили еще трижды. Всего за два дня у него слили около сорока процентов всей крови.
 	«Я – крепкий орешек», – прохрипел Вашингтон, глядя, как доктора из самых лучших побуждений неумолимо лишают его жизненных сил. Никто не знает точно, на что он жаловался, но, вполне возможно, это был всего-навсего легкий инфекционный фарингит, и ему требовалось лишь немного отдохнуть. Но вышло так, что болезнь и лечение вместе довели его до гибели. Ему было шестьдесят семь лет.
 	После явился еще один врач и предложил оживить – фактически воскресить – умершего президента с помощью осторожного массажа, стимулирующего кровообращение, а также переливания крови ягненка, призванной заменить потерянную кровь и освежить то, что осталось. Семья Вашингтона милосердно решила отпустить его на вечный покой.
 	Нам может показаться очевидным сумасбродством пускать кровь и всячески истязать человека, который и так уже тяжело болен, но такой метод лечения практиковался необычайно долго. Полагали, что кровопускание помогает не только при болезни, но и как успокоительное средство. Королю Пруссии Фридриху Великому делали кровопускание перед боем, чтобы утихомирить расстроенные нервы. Чаши для кровопускания хранились в домах и передавались как семейные реликвии. Важность кровопускания отражена в том факте, что британский медицинский журнал The Lancet, основанный в 1823 году, называется в честь инструмента, использовавшегося для вскрытия вен.
 	Почему же практика кровопускания продолжалась так долго? Ответ в том, что вплоть до девятнадцатого века большинство врачей относились к хворям не как к отдельным заболеваниям, каждое из которых требует конкретного лечения, а как к общему дисбалансу, затрагивающему весь организм. Они не давали пациентам одно лекарство от головной боли, а другое, скажем, от звона в ушах, а скорее пытались восстановить естественный баланс организма, очистив его от токсинов с помощью слабительных, рвотных и мочегонных средств или же слив у жертвы чашу-другую крови. Вскрытие вены, как выразился один авторитетный врач, «остужает и проветривает кровь», а также позволяет ей циркулировать более свободно, «без опасности ожога»[279].
 	Самым прославленным сторонником процедуры был американец Бенджамин Раш, получивший прозвище Принц кровопускателей. Раш прошел медицинскую подготовку в Эдинбурге и Лондоне, где обучался искусству вскрытия у великого хирурга и анатома Уильяма Хантера, но веру в то, что все болезни вызываются одной и той же причиной – перегревом крови, он выработал в значительной степени самостоятельно за долгие годы практики в Пенсильвании. Раш, надо сказать, был человеком сознательным и образованным, подписантом Декларации независимости и самым выдающимся медиком своего времени в Новом Свете. Однако и он практику кровопускания поддерживал с неизбывным энтузиазмом.
 	Раш выливал из своих жертв до четырех пинт за раз и иногда повторял процедуру дважды или трижды за один день. Отчасти проблема заключалась в его убежденности, что человеческое тело содержит примерно вдвое больше крови, чем ему на самом деле нужно, и что до восьмидесяти процентов от этого условного объема можно удалить без вреда для здоровья. И в том и в другом он, к сожалению, ошибался, но сомнения в правильности собственных действий у него никогда не закрадывались. Во время эпидемии желтой лихорадки в Филадельфии он пустил кровь сотням жертв и был убежден, что многих спас, хотя на самом деле скорее просто не сумел убить всех. «В тех случаях, когда кровотечение было наиболее обильным, наблюдалось самое быстрое выздоровление», – с гордостью писал он жене[280].
 	Вот в чем была загвоздка кровопускания. Если убеждать себя в том, что те, кто выжил, выжили благодаря вашим трудам, а тех, кто умер, было уже не спасти, когда вы к ним добрались, кровопускание всегда будет казаться целесообразным. Оно числилось среди врачебных процедур вплоть до самого начала современности. Уильям Ослер, автор книги «Принципы и практика медицины» (The Principles and Practice of Medicine) (1893), самого влиятельного медицинского учебника XIX века, высказывался в защиту этого метода в период, который мы обычно уже считаем Новым временем[281].
 	Что касается Раша, как-то раз в 1813-м в возрасте шестидесяти семи лет он слег с температурой. Лихорадка все не отступала, и Раш настоял на том, чтобы врачи пустили ему кровь. Они так и сделали. А потом он умер.
 * * *

	Зачатки современного научного понимания крови, пожалуй, можно датировать 1900 годом, когда один молодой исследователь из Вены сделал прозорливое открытие. Медик Карл Ландштейнер заметил, что при смешении крови, взятой у разных людей, кровь иногда сворачивалась, а иногда нет. Отметив, какие образцы совместимы друг с другом, он сумел разделить их на три группы, которые обозначил A, B и 0. Не стоит путать обозначение последней с буквой О – Ландштейнер подразумевал под этим символом «ноль», потому что она не сворачивалась никогда[282]. Два других исследователя в лаборатории Ландштейнера впоследствии открыли четвертую группу, которую назвали AB, а сам он сорок лет спустя приложил руку к открытию Rh, или резус-фактора, – тот получил свое название по типу обезьян, у которых впервые был обнаружен[283]. Существование групп крови объяснило, почему переливания часто заканчивались плачевно: у донора и реципиента оказывались несовместимые группы. Это было неописуемо важное открытие, но, увы, в то время почти никто не обратил на него внимания. Прошло целых тридцать лет, и лишь в 1930-м вклад Ландштейнера в медицину был отмечен Нобелевской премией.
 	Группы крови различаются таким образом: внутри все ее клетки одинаковы, но снаружи покрыты разными видами антигенов – белков, которые выступают на поверхности клетки. Ими-то и определяется группа крови. В общей сложности есть около четырехсот видов антигенов, но лишь немногие из них оказывают существенное влияние на переливание, вот почему мы все слышали о группах А, В, АВ и 0, но не, скажем, о системе Келл, Гиблетт или типе E – а это лишь несколько способов классификации из множества[284].
 	Кровь группы A можно переливать людям с A или AB, но не B; группы B – B или AB, но не A; группы АВ – только другим обладателям группы АВ. Кровь группы 0 можно переливать всем, и потому ее обладатели известны как универсальные доноры. Клетки крови группы A покрыты антигенами A, группы B – B, а группы AB – теми и другими. Если перелить кровь группы A человеку с группой B, тело реципиента посчитает это заражением и атакует клетки чужеродной крови.
 	На самом деле мы даже не знаем, зачем группы крови вообще существуют. Отчасти, быть может, потому, что у них просто не было никаких причин не появиться. Иными словами, не было никаких причин полагать, что чья-нибудь кровь вдруг окажется в чужом теле, и, соответственно, развивать механизмы решения подобной проблемы. В то же время склонность к выработке определенных антигенов в крови повышает устойчивость к определенным болезням – хотя частенько за это приходится платить. Например, люди с кровью нулевой группы реже болеют малярией, однако сильнее прочих уязвимы перед холерой. Эволюция разных групп крови, рассеянных среди популяций, способствует выживанию вида в целом, пусть и не всегда отдельных его представителей.
 	У технологии определения групп крови есть и еще одно, неожиданное применение – возможность подтверждать родственную связь. Вот знаменитый пример: в 1930 году в Чикаго две четы, Бамбергеры и Уоткинсы, оказались одновременно в одном и том же роддоме. Вернувшись домой с новорожденными, они с тревогой обнаружили, что на бирках детей указана чужая фамилия. Оставалось лишь понять, выдали ли матерям не тех детей или просто неправильно надели бирки. Несколько недель длилась неопределенность, а тем временем и те и другие родители сделали то, что совершенно естественно для родителей: полюбили младенцев, о которых заботились.
 	Наконец обратились к влиятельному ученому из Северо-Западного университета с именем, которому самое место в одной из классических комедий абсурда с братьями Маркс – профессор Гамильтон Фишбэк, – и он взял анализ крови у всех четверых родителей, что в ту пору было вершиной технологического прогресса. Результаты анализов показали, что у мистера и миссис Уоткинс кровь группы 0, и потому у них мог родиться только ребенок с группой 0, а у ребенка в их детской была группа АВ. Таким образом, благодаря медицинской науке родители вернули себе нужных детей, хоть и не обошлось без душевных терзаний.

 
	Переливания крови каждый год спасают множество жизней, но прием и хранение донорской крови – дело дорогое и даже рискованное. «Кровь – это живая ткань, – объясняет доктор Аллан Доктор из Университета Вашингтона в Сент-Луисе. – Такая же живая, как сердце, легкие или любой другой орган. Как только ее отделяют от тела, она начинает портиться; вот здесь-то и начинаются сложности». Мы встретились в Оксфорде, где Доктор, серьезный, но добродушный мужчина с аккуратной седой бородой, участвовал в научной конференции Общества оксида азота (II). Эта группа сформировалась совсем недавно – в 1996 году, потому что раньше никто не осознавал, что ради него стоит собираться. Его значение в человеческой биологии было почти абсолютно неизвестно. Но на самом деле оксид азота (II) (не путать с оксидом азота (I), который также называют веселящим газом) является одной из важнейших сигнальных молекул человеческого тела и играет ключевую роль в самых разнообразных процессах: поддержании уровня кровяного давления, борьбе с инфекциями, эрекции полового члена, регуляции кровоснабжения. И вот тут в дело вступает Доктор. Главная цель его профессиональной карьеры – создание искусственной крови, но попутно он хотел бы помочь сделать настоящую кровь более безопасной для переливания. Большинство из нас поразится, услышав об этом, но от донорской крови можно умереть.
 	Проблема в том, что никто не знает, как долго хранимая кровь остается свежей. «По закону в Соединенных Штатах кровь для переливания можно хранить сорок два дня, – рассказывает Доктор, – но на самом деле она, пожалуй, годна всего две с половиной недели. После этого срока уже никто не может сказать, насколько она безопасна и безопасна ли вообще». Правило сорока двух дней, введенное Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США, основывается на том, сколько времени проводит в кровотоке среднестатистический эритроцит. «Довольно долго считалось, что если красное кровяное тельце остается в системе, значит, оно еще функционирует, но сегодня мы знаем, что это необязательно так», – добавляет он.
 	Традиционно стандартной практикой в медицине было восполнять объем крови, потерянной при травме. «Если вы потеряли три пинты крови, то вам и переливали три пинты. Но тут появились СПИД и гепатит С, донорская кровь иногда оказывалась заражена, так что переливаемую кровь начали использовать более экономно, и, к удивлению врачей, оказалось, что пациенты частенько выигрывали от того, что им не делали переливания». Оказалось, что в некоторых случаях лучше допустить анемию, чем переливать чужую кровь, особенно если эта кровь уже залежалась – а почти всегда так и есть. Когда банк крови получает запрос на кровь, он обычно сначала отправляет самые старые запасы, чтобы успеть использовать всё до истечения срока годности, а это означает, что почти всем переливают старую кровь. Что еще ужаснее, было обнаружено, что даже свежая перелитая кровь по факту мешает функционировать собственной крови реципиента. Вот тут-то в дело вступает оксид азота (II).
 	Большинство людей думает, что кровь всегда распределяется по телу более-менее равномерно. Сколько бы ни было у вас в руке сейчас, ее там всегда столько же. На самом деле, как объяснил мне Доктор, все совсем иначе. «Если вы сидите, вашим ногам не нужно особенно много крови, потому что у тканей нет большой потребности в кислороде. Но если вы вскочите и броситесь бежать, там очень быстро понадобится куда больше крови. Именно эритроциты, используя в качестве сигнальной молекулы оксид азота (II), по большей части определяют, куда посылать кровь, исходя из постоянно меняющихся нужд тела. Донорская кровь сбивает сигнальную систему с толку. Мешает ее работе».
 	Помимо этого, кое-какие практические трудности возникают и при хранении крови. Во-первых, ее нужно держать в холоде. Это мешает делать переливания на поле боя или месте несчастного случая, что весьма печально, ведь именно там очень часты кровотечения. В Америке от потери крови, не успев добраться до больницы, ежегодно погибает двадцать тысяч человек. Во всем мире это число достигает 2,5 миллиона в год. Многие из этих жизней можно было бы спасти, будь переливание быстрым и безопасным, – отсюда и стремление создать искусственную кровь.
 	Теоретически это должно быть довольно просто, ведь ей не нужно выполнять почти ничего из функций настоящей крови, кроме транспортировки гемоглобина. «На практике все оказалось несколько сложнее», – мимолетно улыбнувшись, замечает Доктор. В своем объяснении он сравнивает красные кровяные тельца с грузоподъемными магнитами, которые подцепляют автомобили на свалках. Магнит должен захватить молекулу кислорода в легких и донести ее до клетки по месту назначения. Для этого ему нужно знать, где взять кислород и когда отпустить, и, самое главное, не уронить по дороге. Вот тут-то и скрывается загвоздка искусственной крови. Даже самая качественная искусственная смесь иногда роняет молекулу кислорода – и этим высвобождает в кровоток железо. А железо – это токсин. Из-за высочайшей скорости функционирования кровеносной системы даже бесконечно малый инцидент подобного типа стремительно разрастется до токсичного уровня, поэтому система доставки должна работать более или менее идеально. В природе так и есть.
 	Ученые пытаются создать искусственную кровь уже более пятидесяти лет, но, несмотря на потраченные миллионы долларов, результата они до сих пор не добились[285]. Более того, провалов в этом процессе было даже больше, чем успехов. В 1990-х годах кое-какие образцы крови дошли до стадии испытаний, но позже стало очевидно, что среди пациентов, на которых их проводили, наблюдается тревожное количество инфарктов и инсультов. В 2006 году Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США приостановило все испытания – настолько плохи были их результаты. С тех пор несколько фармацевтических компаний отказались от поисков синтетической крови.
 	На настоящий момент самый верный подход – это просто минимизировать объем переливаний. В ходе эксперимента среди больниц Стэнфордского университета в Калифорнии врачам предложили сократить число заказов переливания эритроцитов – за исключением случаев, когда оно абсолютно необходимо. За пять лет число переливаний упало на четверть. В результате не только удалось сэкономить 1,6 млн долларов, но и снизить количество смертей, ускорить средний срок выписки больных и уменьшить число осложнений после лечения[286].
 	Однако теперь Доктору и его коллегам из Сент-Луиса кажется, что они почти что разгадали загадку. «Сейчас в нашем распоряжении нанотехнологии, которых раньше не было», – объясняет он. Команда Доктора разработала метод заключения гемоглобина в полимерную оболочку. Оболочки имеют форму обычных красных кровяных телец, но по размеру уступают им где-то раз в пятьдесят. Одним из величайших плюсов этой разработки является то, что ее можно подвергнуть сублимационной сушке, а потом до двух лет хранить при комнатной температуре.
 	На момент нашей беседы Доктор полагал, что до испытаний на людях им осталось года три, а до того, как продукт начнут использовать в больницах, пожалуй, около десятилетия.
 	А пока остается лишь с легким чувством благоговения поразмыслить над тем, что наши тела примерно миллион раз в секунду делают то, чего вся наука мира пока еще сделать неспособна.
 
Глава 8
 Занимательная химия 

	Надеюсь, каменная болезнь ко мне не вернется и все разрешится мочеиспусканием, если Господь будет милостив, однако же со своим врачом я посоветуюсь.
 Сэмюел Пипс

I

	Диабет – ужасная болезнь, но в прошлом она была еще ужасней, поскольку с нею почти ничего нельзя было поделать. Дети с диабетом обычно умирали в течение года после постановки диагноза, и то была жалкая смерть. Единственный способ снизить уровень сахара в организме и хоть каплю продлить жертве жизнь – это держать ее вечно голодной. Один двенадцатилетний мальчик настолько измучился, что его нашли поедающим птичий корм из клетки канарейки. В конце концов он умер, как и все жертвы, голодный и изможденный. Весил он два с половиной стоуна (около 16 кг)[287].
 	Но в конце 1920 года произошел один из самых счастливых, но и самых невероятных случаев в истории научного прогресса. Едва сводящий концы с концами молодой терапевт из Лондона, что в канадской провинции Онтарио, прочел в медицинском журнале статью о поджелудочной железе, и у него возникла мысль, как добыть лекарство. Звали его Фредерик Бантинг, и о болезни он знал столь мало, что, делая записи, ошибся в слове «диабет». У Бантинга не было никакого опыта медицинских исследований, зато была уверенность в том, что его теория стоит проверки.
 	Главным препятствием в борьбе с диабетом было то, что у человеческой поджелудочной железы есть две абсолютно отдельные функции. Большая ее часть занята производством и секрецией ферментов, облегчающих пищеварение, но в ней также содержатся скопления клеток, известные как островки Лангерганса, которые были открыты в 1868 году в Берлине студентом-медиком Паулем Лангергансом, который честно признался, что не имеет никакого представления, для чего они нужны. Об их предназначении – вырабатывать химическое вещество, которое сначала окрестили ислетином (от англ. islet – островок. – Примеч. пер.), – догадался двадцатью годами позже француз Эдуар Лагесс. Сегодня это вещество мы называем «инсулин».
 	Инсулин – это небольшой белок, который жизненно важен для поддержания очень хрупкого баланса сахара в крови. И недостаток, и избыток его чреваты страшными последствиями. Инсулина нам требуется много. Каждой молекулы хватает всего лишь минут на пять-пятнадцать, так что запасы неустанно приходится пополнять.
 	Роль инсулина в обуздании диабета во времена Бантинга была уже хорошо известна, но загвоздка крылась в том, как отделить его от пищеварительных соков. Позиция Бантинга – не основанная абсолютно ни на каких доказательствах – была такова, что, если перевязать панкреатический проток и прервать поступление пищеварительных соков в кишечник, поджелудочная железа перестанет их вырабатывать. Верить, что это произойдет, не было никаких причин, однако он убедил профессора Университета Торонто Дж. Дж. Р. Маклеода выделить ему уголок в лаборатории, помощника и несколько собак для экспериментов.
 	Ассистентом Бантинга стал канадец американского происхождения Чарльз Герберт Бест, выросший в маленьком городке в штате Мэн, где его отец работал терапевтом. Бест был полон трудолюбия и энтузиазма, но, как и Бантинг, мало что знал о диабете и еще меньше – о методиках испытаний. Однако они прилежно занялись перевязыванием панкреатических протоков у собак и, что поразительно, получили хорошие результаты. Почти все они делали не так, как следует, – по выражению одного наблюдателя, их эксперименты были «неправильно задуманы, неправильно проведены и неправильно истолкованы», – но не прошло и нескольких недель, как они получили чистый инсулин.
 	На диабетиков он оказывал просто-напросто магическое воздействие. Изможденные, скелетоподобные больные, которых едва можно было назвать живыми, стремительно набирались сил. Еще никогда, если позаимствовать выражение у Майкла Блисса, автора наиболее авторитетной книги об этом предмете «Открытие инсулина» (The Discovery of Insulin), современная медицина не подбиралась так близко к воскрешению людей из мертвых[288]. Другой исследователь из той же лаборатории, Дж. Б. Коллип, придумал более эффективный метод извлечения инсулина, и вскоре его стали производить в количествах, достаточных для того, чтобы спасать жизни по всему миру. «Открытие инсулина, – заявляет нобелевский лауреат Питер Медавар, – можно назвать величайшим триумфом медицинской науки».
 	Эта история должна была бы закончиться счастливо для всех ее участников. В 1923 году Бантингу присудили Нобелевскую премию по физиологии или медицине – совместно с Маклеодом, главой лаборатории. Бантинг был возмущен. Маклеод не только не участвовал в проведении экспериментов; в момент открытия его и в стране-то не было – он уехал в ежегодный долгий отпуск на родину, в Шотландию. Бантинг, несомненно, считал, что Маклеод этой чести не заслуживает, и объявил, что поделится денежным вознаграждением со своим верным помощником Бестом. Одновременно Коллип отказался делиться своим усовершенствованным методом извлечения инсулина с остальными учеными и объявил, что намерен запатентовать процедуру на свое имя, чем привел их в бешенство. Как минимум однажды Бантинга – тот, видно, вообще был от природы вспыльчив – пришлось оттаскивать от Коллипа, на которого он набросился с кулаками.
 	Бест, со своей стороны, на дух не переносил ни Коллипа, ни Маклеода, а в конечном итоге проникся неприязнью и к Бантингу. Короче говоря, все они так или иначе друг с другом переругались. Что ж, по крайней мере, у человечества появился инсулин.

 
	Диабет бывает двух типов. Вообще-то на самом деле это две отдельные болезни со схожими осложнениями и проблемами в лечении, но более-менее разной сущностью. При диабете 1-го типа организм вовсе перестает вырабатывать инсулин. При диабете 2-го типа инсулин менее эффективен, чаще всего из-за пониженной выработки в сочетании с тем, что клетки, на которые он действует, не реагируют так, как должны. Это называется инсулинорезистентностью. Первый, как правило, наследуется, а второй обычно является следствием образа жизни. Однако все не так-то просто. Хотя диабет 2-го типа однозначно связан с вредными привычками, он также часто обнаруживается у родственников, что предполагает наличие генетического компонента. Точно так же, хотя диабет 1-го типа связан с дефектом в генах HLA (от англ. human leukocyte antigen – человеческий лейкоцитарный антиген), заболевают диабетом лишь некоторые из его носителей, что намекает на существование еще какого-то неизвестного инициирующего фактора. Многие ученые подозревают, что это как-то связано с воздействием ряда патогенных микроорганизмов в раннем возрасте. Другие усматривают связь с дисбалансом кишечных микроорганизмов жертвы или, быть может, даже с качеством питания и условиями в материнской утробе[289].
 	Наверняка можно сказать одно: цифры продолжают взлетать. В период с 1980 по 2014 год количество взрослых, больных диабетом того или другого типа, в мире возросло с чуть более чем ста миллионов до четырехсот с лишним миллионов[290]. У девяноста процентов из них диабет 2-го типа. Второй особенно быстро распространяется в развивающихся странах, куда проникли западные вредные привычки – плохое питание и малоподвижный образ жизни. Однако первый тоже не дремлет. В Финляндии число больных с 1950 года выросло на пятьсот пятьдесят процентов. И продолжает расти почти везде со скоростью три-пять процентов в год – а почему, никто не понимает.
 	Хотя инсулин преобразил жизни миллионов диабетиков, это не идеальное решение. Во-первых, его нельзя принимать перорально, потому что в кишечнике он распадается раньше, чем организм успевает абсорбировать и использовать его, поэтому приходится делать инъекции, а это трудоемкий и болезненный процесс. В здоровом организме уровень инсулина контролируется и корректируется каждую секунду. А у диабетиков – только периодически, когда больной вводит лекарство. Получается, большую часть времени уровень инсулина у них все же не совсем правильный, а это имеет кумулятивные отрицательные последствия для здоровья[291].
 	Инсулин – гормон. Гормоны – это рассыльные организма, которые катаются туда-сюда по гудящему мегаполису тела и разносят химические сообщения. По определению гормон – любое вещество, которое вырабатывается в одной области тела и стимулирует действие где-то в другой, но в остальном их нелегко охарактеризовать. Они бывают разных размеров, имеют разную химическую композицию, направляются в разные точки и, попадая туда, действуют по-разному. Одни представляют собой белки, другие – стероиды, некоторые принадлежат к группе, называемой аминами. Их объединяет функция, а не сущность. Наше понимание концепции гормонов далеко от совершенства, и многое из того, что нам известно, мы узнали на удивление недавно.
 	Джон Уасс, профессор эндокринологии из Оксфордского университета, души не чает в гормонах. «Обожаю гормоны», – любит повторять он. Когда мы встретились (в кафе в Оксфорде на исходе долгого рабочего дня), он стискивал в объятиях охапку торчащих во все стороны бумаг, но выглядел на удивление свежим для человека, который только утром прилетел обратно с ENDO 2018 – ежегодной конференции Эндокринологического общества, проводившейся в США.
 	«Это просто сумасшедший дом, – рассказывает он мне с восхищением в голосе. – Собирается восемь-десять тысяч эндокринологов со всего земного шара. Семинары начинаются в пять тридцать утра и, бывает, идут до девяти вечера, так что информации просто через край, а после, – он встряхивает бумагами, – приходится немало прочесть. Все очень полезно, но немного сумбурно».
 	Уасс неутомимо продвигает идею важности гормонов и того, что они делают для нас. «Они стали последней из открытых учеными фундаментальных систем организма, – говорит он. – И мы по-прежнему постоянно узнаём что-то новое. Я знаю, что я предвзят, но это в самом деле жутко любопытная сфера».
 	Каких-то полвека назад, в 1958 году, мы знали о существовании лишь где-то двадцати гормонов. Сейчас, кажется, все уже сбились со счета. «О, думаю, их не меньше восьмидесяти, – прикидывает Уасс, – хотя пожалуй, что и сотня. Все-таки мы то и дело открываем новые».
 	Еще совсем недавно считалось, что гормоны вырабатываются исключительно в эндокринных железах организма (потому эту отрасль медицины и назвали эндокринологией). Эндокринная железа впрыскивает продукт своей работы непосредственно в кровоток, в отличие от экзокринных желез, которые выделяют вещества на некую поверхность (например, потовые железы – на кожу, а слюнные – на слизистую). Самые основные: щитовидная железа, паращитовидные железы, гипофиз, шишковидная железа, гипоталамус, вилочковая железа, яички (у мужчин), яичники (у женщин), поджелудочная железа – разбросаны по всему телу, но тесно взаимодействуют между собой. Большинство из них крошечные и все вместе весят не более нескольких унций, но важность этих желез для нашего счастья и благополучия абсолютно несоразмерна их скромным объемам.
 	Гипофиз, к примеру, – скрытый глубоко в мозгу прямо позади глаз – размерами не превосходит фасолины, но его влияние может быть в буквальном смысле огромным. Роберт Уодлоу из Алтона, штат Иллинойс, самый высокий из когда-либо живших людей, страдал нарушением функции гипофиза. Из-за непрерывной перевыработки гормона роста он постоянно рос. Застенчивый и веселый мальчуган в восемь лет перерос своего отца (человека среднего роста), в двенадцать дорос до 210 см, а к моменту окончания школы в 1936 году был уже более 244 см ростом – а все из-за небольшого химического сбоя в той самой фасолине посреди черепа. Он так и не перестал расти и в зените почти достиг девяти футов. Не будучи полным, Уодлоу весил примерно 500 фунтов (почти тридцать пять стоунов, или 227 кг). У него был сороковой размер обуви (по американской шкале). К двадцати с небольшим он уже с трудом ходил, а для поддержки носил на ногах скобы; те натирали, и это привело к серьезной инфекции, которая окончилась сепсисом и 15 июля 1940 года убила его во сне. Ему было всего двадцать два года. В день смерти его рост равнялся 8 футам 11 дюймам (271 см). В родном городе Уодлоу очень любили и до сих пор почитают.
 	Как все-таки парадоксально, что неполадка в работе столь крохотной железы привела к появлению столь крупного тела. Гипофиз часто называют главной железой, потому что он контролирует множество процессов. Он вырабатывает (или регулирует) гормон роста, кортизол, эстроген и тестостерон, окситоцин, адреналин и множество других. При усиленных занятиях спортом гипофиз впрыскивает вам в кровь эндорфины – те же химические вещества, что высвобождаются, когда вы едите или занимаетесь сексом. Это близкие родственники опиатов. Вот почему существует понятие «эйфории бегуна». Едва ли в вашей жизни есть уголок, куда не простиралась бы власть гипофиза, однако в течение значительной части двадцатого века его функций никто не понимал даже в общих чертах.
 * * *

	Современной эндокринологии поначалу пришлось туговато, в значительной степени из-за энергичных, но ложнонаправленных изысканий во всех иных отношениях гениального ученого по имени Шарль Эдуар Броун-Секар (1817–1894). Броун-Секар принадлежал в буквальном смысле множеству наций. Родился он на острове Маврикий в Индийском океане, что сделало его маврикийцем и британцем, поскольку Маврикий тогда был британской колонией, но его мать происходила из Франции, а отец – из Америки, так что с момента первого вздоха он уже имел четыре родины. Отца своего он не знал – тот был морским капитаном и погиб в плавании еще до рождения сына. Броун-Секар вырос во Франции и обучался медицине там, но после беспрестанно курсировал между Европой и Америкой, почти никогда не задерживаясь надолго. За двадцать пять лет он пересек Атлантику шестьдесят раз – и это в те времена, когда одна-единственная поездка за всю жизнь считалась невероятным свершением, – занимал разнообразные посты (многие из которых были весьма влиятельными) в Великобритании, Франции, Швейцарии и Соединенных Штатах. За тот же период он написал девять книг и более пятисот статей, был издателем трех журналов, преподавал в Гарварде, Женевском университете и на медицинском факультете в Париже, везде и всюду читал лекции и сделался ведущим экспертом по эпилепсии, неврологии, трупному окоченению и секреции желез. Но вечную (и слегка комическую) славу принесло ему не что иное, как эксперимент, который он проводил в Париже в 1889 году, будучи в почтенном возрасте семидесяти двух лет.
 	Броун-Секар перетирал яички разных одомашненных животных (чаще всего упоминаются собаки и свиньи, но, кажется, не найти двух источников, в которых список предпочитаемых им зверей полностью совпадал бы), вводил себе приготовленный экстракт и сообщал, что ощущает в себе бодрость сорокалетнего. На самом деле, какой бы эффект он ни испытывал, то было исключительно психологическое внушение. В яичках млекопитающих тестостерона почти нет, ведь он разносится по телу сразу же после выработки и в любом случае мы вырабатываем его совсем чуть-чуть. Если эти инъекции и содержали тестостерон, то лишь в ничтожно малых количествах. Но хотя Броун-Секар решительно ошибался в отношении омолаживающего действия тестостерона, он все же оказался прав в том, что это очень мощная штука – настолько мощная, что синтезированный тестостерон в наши дни считается контролируемым веществом.
 	Энтузиазм Броун-Секара в отношении тестостерона серьезно подорвал его научную репутацию, да к тому же он вскоре скончался, но его изыскания парадоксальным образом побудили других более пристально и последовательно изучить химические процессы, руководящие нашей жизнью. В 1905 году, через десять лет после смерти Броун-Секара, британский физиолог Э. Г. Старлинг ввел в обиход термин «гормон» (от греческого слова «побуждать»; его посоветовал Старлингу ученый-антиковед из Кембриджа), хотя серьезно эта отрасль науки стала набирать обороты только в следующем десятилетии[292]. Первый журнал, посвященный эндокринологии, был основан лишь в 1917 году, а собирательный термин для желез внутренней секреции организма – эндокринная система – появился еще позже: его предложил в 1927-м британский ученый Дж. Б. С. Холдейн.
 	Есть основания заявить, что истинный отец эндокринологии жил на поколение раньше Броун-Секара. Томас Аддисон (1793–1860) был одним из тройки выдающихся врачей, известных как «трое великих», которые работали в лондонском госпитале Гая в тридцатые годы XIX века. Остальными двумя были Ричард Брайт, открывший болезнь Брайта (ныне называемую нефритом), и Томас Ходжкин, который специализировался на нарушениях лимфатической системы, – его имя носят лимфома Ходжкина и неходжкинские лимфомы. Из них троих Аддисон был, пожалуй, самым одаренным и, безусловно, самым плодовитым ученым. Он первым составил точное описание аппендицита и был ведущим экспертом по всем видам анемии. В его честь названо не меньше пяти серьезных заболеваний, самым известным из которых была (и остается) болезнь Аддисона – дегенеративное заболевание надпочечников. Он описал болезнь в 1855 году, что делает ее первым идентифицированным гормональным расстройством. Несмотря на славу, Аддисон был подвержен приступам депрессии и в 1860 году, через пять лет после открытия болезни, получившей его имя, удалился в Брайтон и покончил с собой.
 	Болезнь Аддисона – недуг редкий, но все еще опасный. Поражает она примерно одного человека на десять тысяч. Самой известной ее жертвой в истории был Джон Ф. Кеннеди, которому поставили диагноз в 1947 году, хотя он и его семья скрывали и решительно отрицали это[293]. На самом деле Кеннеди не только страдал болезнью Аддисона – ему вообще повезло, что она его не убила. В те дни, до того как появились глюкокортикоиды (это разновидность стероидов), 80 % больных умирали в течение года после постановки диагноза.
 	Джон Уасс, когда мы с ним виделись, был особенно озабочен болезнью Аддисона. «Все может обернуться очень печально, поскольку по симптомам – в основном это отсутствие аппетита и потеря веса – легко прийти к неверному заключению, – объяснил он мне. – Я недавно столкнулся с историей очаровательной молодой женщины, всего двадцати трех лет от роду; перед нею лежало блестящее будущее, но она скончалась от болезни Аддисона, потому что лечащий врач решил, что она страдает анорексией, и отправил к психиатру. На самом деле Аддисон – это следствие дисбаланса уровня кортизола (кортизол – гормон стресса, он регулирует кровяное давление). Трагедия в том, что, если исправить ситуацию с кортизолом, пациент сможет вернуться к нормальному существованию буквально за полчаса. Она погибла зазря. Я сейчас много времени отдаю лекциям для врачей общей практики, учу замечать базовые гормональные нарушения. Их слишком часто упускают из виду».
 * * *

	В 1995 году в эндокринологии произошел настоящий тектонический сдвиг – Джеффри Фридман, генетик из Рокфеллеровского университета в Нью-Йорке, обнаружил гормон, существования которого никто не мог даже заподозрить. Он назвал его лептином (от греческого слова «тонкий»). Лептин вырабатывается не в эндокринной железе, а в жировых клетках. То было поистине захватывающее открытие. До того никому и в голову не приходило, что гормоны могут вырабатываться где-то еще, кроме конкретных отведенных под это дело желез. В реальности же, как мы теперь знаем, гормоны вырабатываются везде и всюду: в желудке, легких, почках, поджелудочной железе, мозге, костях – везде.
 	Лептин моментально вызвал огромный интерес – даже не столько из-за неожиданного источника, сколько из-за функции: он помогает регулировать аппетит. Научившись управлять лептином, мы, предположительно, сумели бы помочь людям контролировать вес. В ходе экспериментов на крысах ученые обнаружили, что манипуляции с лептином позволяют произвольно влиять на их вес. Казалось, они наткнулись на волшебное лекарство.
 	Вскоре последовали горячо ожидаемые клинические испытания на людях. Добровольцам, у которых были проблемы с весом, в течение года делали ежедневные инъекции лептина. Однако в конце года они весили столько же, сколько и в начале. Механизм действия лептина оказался не таким простым, как все надеялись. Сегодня, почти через четверть века после его обнаружения, мы по-прежнему не знаем, как именно лептин работает, и средства для контроля веса остаются очень и очень далекой мечтой.
 	Проблема коренится в том, что эволюция подготовила наши тела лишь к условиям нехватки пищи, а не ее переизбытка. Лептин не запрограммирован приказывать человеку перестать есть. Нет в нашем теле такого вещества. В значительной степени поэтому нас тянет к безостановочному потреблению. Наш импульс объедаться при всякой возможности проистекает из установки, что изобилие еды – штука случайная и недолговечная. При полном отсутствии лептина вы будете просто есть и есть без конца, потому что тело решит, что вы голодаете. Но когда его добавляют в рацион, при прочих нормальных условиях он не оказывает на аппетит никакого значимого воздействия. По сути, функция лептина – в том, чтобы сообщать мозгу, достаточно ли у вас запасов энергии для выполнения таких сравнительно тяжелых задач, как беременность или половое созревание. Если ваши гормоны думают, что вы голодаете, они не станут запускать эти процессы. Вот почему у молодежи, страдающей анорексией, переходный возраст часто наступает очень поздно. «Также почти наверняка именно поэтому в наши дни половое созревание у людей начинается на несколько лет раньше, чем в прошлые эпохи, – замечает Уасс. – Во времена Генриха VIII оно начиналось лет в шестнадцать-семнадцать. Сегодня более привычный возраст – одиннадцать. Это почти наверняка из-за улучшенного питания».
 	Осложняет ситуацию еще и то, что на физиологические процессы в организме почти всегда влияет более чем одно вещество. Через четыре года после открытия лептина ученые обнаружили новый гормон, участвующий в регуляции аппетита. Назвали его «грелин» (первые буквы выбранного термина указывают на связь с гормоном роста). Вырабатывается он в основном в желудке, но также и в нескольких других органах. Когда мы голодны, уровень грелина повышается, но неясно, вызывает ли грелин голод или просто сопровождает его. На аппетит также влияют щитовидная железа, генетические и культурные факторы, настроение и доступность еды (как тут удержаться, когда на столе стоит тарелка с орешками), сила воли, время суток, время года и многое другое. Как засунуть все это в одну таблетку, никто пока еще не придумал.
 	Вдобавок большинство гормонов выполняет несколько задач, отчего разобраться во всей этой химии становится еще труднее, а «химичить» с ней – еще опаснее. Грелин, к примеру, не только с голодом связан – он также помогает контролировать уровень инсулина и высвобождение гормона роста. Вмешательство в работу одного механизма может дестабилизировать остальные.
 	Диапазон регуляторных функций любого гормона поражает разнообразием. Окситоцин, например, хорошо известен своей ролью в культивации чувства эмоциональной теплоты и привязанности – его иногда называют «гормоном объятий», – но еще он играет важную роль в распознавании лиц, управлении сокращениями матки при деторождении, в интерпретации настроения окружающих и в стимулировании лактации у кормящих матерей. Почему окситоцину достался именно такой набор обязанностей, можно только гадать. Участие в формировании доверия и привязанности определенно является его самым интересным качеством – но и самым таинственным. Самки крыс, которым вводили окситоцин, начинали устраивать гнезда для чужих детенышей и заботиться о них. Однако, когда в ходе экспериментов окситоцин вводили людям, он не оказывал почти вовсе никакого влияния[294]. В некоторых случаях, как это ни парадоксально, испытуемые становились более агрессивными, с ними было сложнее работать. В общем, гормоны – вещества сложные. Некоторые из них, включая окситоцин, являются одновременно гормонами и нейромедиаторами – передают импульсы нервной системы. Короче говоря, функций у них полно, но вот простых среди них почти нет.

 
	Пожалуй, никому не удалось лучше понять безграничную сложность гормонов, чем немецкому биохимику Адольфу Бутенандту (1903–1995)[295]. Бутенандт, уроженец Бремерхафена, изучал физику, биологию и химию в Марбургском и Геттингенском университетах, но находил время и для более активных занятий. Он с энтузиазмом занимался фехтованием (без защитного снаряжения – что, судя по всему, было модным, хоть и не особенно мудрым, веянием среди юношей в Германии того периода), в результате чего заработал рваный шрам на левой щеке, которым, кажется, до некоторой степени гордился. Его страстью в жизни была биология – как животных, так и человека, – и в частности гормоны, которые он с бесконечным терпением очищал и синтезировал. В 1931 году Бутенандт из весьма внушительного объема мочи, любезно пожертвованной полицейскими Геттингена (некоторые источники утверждают, что ее было 15 000 литров, иные – что 25 000, но в любом случае больше, чем нам с вами хотелось бы видеть воочию), дистиллировал пятнадцать миллиграммов гормона андростерона. В результате подобных кропотливых трудов ему удалось дистиллировать еще несколько других гормонов. Для получения прогестерона, например, потребовались яичники пятидесяти тысяч свиней. Для получения первых феромонов – половых аттрактантов – половые железы пятисот тысяч японских шелкопрядов.
 	Благодаря исключительной целеустремленности Бутенандта его открытия привели к появлению множества незаменимых вещей – от синтетических стероидов для медицинского применения до противозачаточных таблеток. В 1939 году, в возрасте всего лишь тридцати шести лет, он был удостоен Нобелевской премии по химии, но получить награду ему не разрешили, ибо Адольф Гитлер запретил немцам принимать Нобелевку после того, как премию мира присудили еврею. (В конце концов Бутенандт все же получил ее в 1949 году, но уже без денежного вознаграждения. Согласно условиям завещания Альфреда Нобеля, денежная часть премии, если ее не забирают, аннулируется через год.)
 	Долгое время эндокринологи считали, что тестостерон – это исключительно мужской гормон, а эстроген – исключительно женский, но на самом деле мужчины и женщины вырабатывают и используют и тот и другой. У мужчин тестостерон производится в основном яичками и немного надпочечниками и отвечает за три вещи: делает мужчину фертильным, наделяет маскулинными признаками, такими как глубокий голос и необходимость бриться, и коренным образом влияет на поведение, усиливая не только половой инстинкт, но и тягу к риску и агрессии. У женщин тестостерон вырабатывается примерно пополам яичниками и надпочечниками (однако в гораздо меньших количествах) и повышает либидо, но на адекватность, к счастью, никак не влияет.
 	Одна из сфер, в которых тестостерон как будто вовсе не идет нам впрок, это продолжительность жизни. Конечно, на долголетие влияет немало факторов, но то, что кастрированные мужчины живут примерно столько же, сколько женщины, – факт. Каким именно образом тестостерон сокращает продолжительность мужской жизни, неизвестно. Уровень тестостерона у мужчин начиная с сорока лет снижается примерно на один процент в год, что побуждает многих принимать пищевые добавки в надежде подстегнуть энергию и половое влечение. Доказательства того, что эти вещества положительно влияют на половую жизнь или вообще на мужскую силу, в лучшем случае бледны; гораздо больше доказательств того, что их прием способен привести к увеличению риска инфаркта или инсульта[296].
 II

	Конечно, не все железы так уж малы. (Для справки, железа – это любой орган в организме, выделяющий химические вещества.) Печень – тоже железа, и размеры у нее, по сравнению с остальными, гигантские. Печень взрослого человека весит где-то полтора килограмма (примерно столько же, сколько мозг) и занимает немало места в центральной части брюшной полости, чуть ниже диафрагмы. У младенцев она непропорционально большая – вот почему их животики такие очаровательно круглые.
 	А еще это самый многогранно талантливый орган во всем теле, причем функции его настолько важны, что, если у вас откажет печень, вы скончаетесь в считаные часы. Среди прочего множества обязанностей она вырабатывает гормоны, белки и пищеварительный сок, известный как желчь. Она отфильтровывает токсины, избавляется от отслуживших свое эритроцитов, хранит и усваивает витамины, превращает жиры и белки в углеводы и контролирует запасы глюкозы – процесс, столь критически важный для организма, что его нарушение всего лишь на несколько минут может привести к отказу органов и даже поражению мозга. (Если конкретно, печень превращает глюкозу в гликоген – более компактное химическое вещество. Это примерно то же самое, как упаковывать еду в вакуумную пленку, чтобы в морозильник больше поместилось. Когда организму нужна энергия, печень превращает гликоген обратно в глюкозу и впрыскивает ее в кровь.) В общей сложности печень участвует примерно в пяти сотнях метаболических процессов. По сути, она – что-то вроде лаборатории тела. В этот самый момент примерно четверть всей вашей крови находится в печени.
 	Пожалуй, самая чудесная особенность печени – это умение регенерировать. Можно вырезать две трети, и она вырастет до первоначальных размеров за какие-то несколько недель. «На вид так себе, – признался мне профессор Ханс Клеверс, генетик из Нидерландов. – По сравнению с первой она выглядит чуть грубовато и потрепанно, но работает как надо. Сам процесс довольно таинственный. Мы не в курсе, откуда печень знает, до какого размера нужно расти и когда останавливаться, но, к счастью для некоторых из нас, она знает».
 	И все же ее жизнестойкость небезгранична. Существует больше сотни заболеваний печени, и среди них немало очень серьезных. Многие из нас думают, что проблемы с этим органом вызываются чрезмерным употреблением алкоголя, но на самом деле алкоголь отвечает лишь за треть хронических заболеваний печени. Большинство людей никогда не слышали о таком заболевании, как неалкогольная жировая болезнь печени (НАЖБП, стеатогепатоз), однако в реальности оно более распространено, чем цирроз, и гораздо более загадочно[297]. К примеру, его развитие тесно связывают с избыточным весом или ожирением, и все же среди больных есть немало стройных и подтянутых. Никто не может объяснить почему. Полагается, что где-то треть из нас находится на ранних стадиях НАЖБП, но, к счастью, у большинства она так никогда и не прогрессирует. Однако невезучему меньшинству НАЖБП грозит в будущем отказом печени или другими серьезными недугами. Опять же, почему одних она поражает в самой тяжелой форме, а других не трогает вовсе – загадка. Пожалуй, самый пугающий ее аспект в том, что жертвы обычно не замечают никаких симптомов, пока не становится уже слишком поздно. Еще тревожней то, что НАЖБП начали обнаруживать у маленьких детей – чего до недавнего времени никогда не бывало. По некоторым оценкам, ожирением печени страдает 10,7 % детей и подростков в Соединенных Штатах и 7,6 % во всем мире.
 	Еще одна опасность, о которой многие не имеют ясного представления, – это гепатит С. По данным Центров по контролю и профилактике заболеваний США, примерно каждый третий американец, родившийся в период с 1945 по 1965 год (а это в общей сложности два миллиона человек), сам того не зная, болеет гепатитом С. Люди, родившиеся в этот период, находились в группе риска из-за частоты переливаний зараженной крови и группового использования игл людьми, употреблявшими наркотики. Гепатит С может жить в организме жертв сорок или даже больше лет, тайком разрушая им печень, а те ничего даже не заподозрят. По оценкам ЦКЗ, если бы всех этих людей можно было идентифицировать и вылечить, это спасло бы сто двадцать тысяч жизней в одной только Америке.
 	Долгое время полагали, что печень – это не менее важный орган, чем сердце. Поэтому говорят «проняло до печенок». Также ее считали источником двух из четырех «жидкостей» – черной желчи и желтой желчи, связываемых с меланхолией и холерией соответственно, – иными словами, источником как печали, так и гнева. (Остальные две – это кровь и слизь.) Считалось, что эти жидкости циркулируют по телу и поддерживают все в равновесии. На протяжении двух тысяч лет с помощью теории жидкостей толковали болезни, внешность, вкусы, характер человека – абсолютно все. Английский термин для обозначения этих жидкостей, humour, никак не связан с концепцией «юмора». Он происходит от латинского слова «влага». Сегодня, подбадривая (humouring) кого-то или жалуясь на чье-то сварливое (ill-humoured) настроение, мы не связываем эти слова со способностью человека взглянуть на ситуацию с юмором – по крайней мере, неосознанно.

 
	Рядом с печенью притулились еще два органа – поджелудочная железа и селезенка; их часто упоминают вместе, поскольку они живут бок о бок и близки по размеру, хотя на самом деле у них нет совершенно ничего общего. Поджелудочная – железа, а селезенка – нет. Поджелудочная для жизни необходима; селезенка необязательна. Поджелудочная – это желеобразный орган длиной дюймов шесть (15 см), по форме напоминающий банан и надежно скрытый за желудком в верхней части брюшной полости. Помимо инсулина, она выделяет гормон глюкагон, который тоже участвует в регуляции уровня кровяного сахара, а также пищеварительные ферменты трипсин, липазу и амилазу, которые помогают переваривать холестерин и жиры. В общей сложности поджелудочная железа каждый день вырабатывает более литра панкреатического сока – довольно-таки плодовито для органа такого размера. В мире кулинарии поджелудочная железа животного называется «сладкое мясо», на английском – sweetbread, или «сладкий хлеб» (первое упоминание в текстах относится к 1565 году), хотя откуда оно взялось, никто догадаться так и не сумел, ведь ничего сладкого в ней нет, да и на хлеб она тоже совершенно не похожа. Само слово «поджелудочная» (pancreas) в английских текстах начинает фигурировать лишь к концу следующего десятилетия, так что, выходит, кулинарный термин оказался древнее.
 	Селезенка размером примерно с кулак, весит полфунта (220 г) и располагается довольно высоко в груди, слева. У нее есть важное дело – она мониторит состояние циркулирующих в крови клеток и отправляет лейкоциты на борьбу с инфекциями. Также она способствует работе иммунной системы и выступает в качестве резервуара для крови, чтобы было откуда пригнать ее в мышцы, случись вдруг такая необходимость. Английское прилагательное splenetic, происходящее от слова spleen («селезенка»), означает «сердитый, раздражительный»; а когда человек хандрит, мы называем это состояние «сплин». Студенты-медики, заучивая основные характеристики селезенки, повторяют нечетные числа 1, 3, 5, 7, 9, 11. Это потому, что размеры селезенки – 1×3×5 дюймов, весит она примерно семь унций и находится между девятым и одиннадцатым ребрами – хотя на самом деле эти показатели, кроме двух последних, всего лишь среднестатистические.
 	Прямо под печенью располагается тесно с нею связанный желчный пузырь (англ. gall bladder, хотя консенсуса по поводу того, нужно ли писать эти слова слитно, раздельно или через дефис, не существует). Орган любопытный, поскольку у многих животных он есть, а у многих – нет. С жирафами вообще странно: у одних есть, у других отсутствует. У человека в желчном пузыре хранится желчь, которая вырабатывается печенью и оттуда поступает в кишечник. (Gall – это устаревшее слово, сейчас желчь называют bile.) Если (по разным причинам) в химических процессах случается сбой, это может привести к формированию желчных камней. Камни в желчном пузыре – распространенный недуг, и традиционно считалось, что они чаще всего встречаются у «полноватых, светлолицых, плодовитых сорокалетних» (fat, fair, fertile and forty) женщин, согласно хорошо известной, но, как мне сообщили, весьма неточной скороговорке, бытовавшей среди врачей. Не меньше чем у четверти взрослых людей есть камни в желчном пузыре, просто обычно они об этом не знают. Лишь изредка желчный камень закрывает проток в мочевой пузырь, вызывая боль в животе.
 	Операции по удалению камней из желчного пузыря (которые по-научному называются конкрементами) в наши дни проводятся повсеместно, но в прошлом это заболевание часто угрожало самой жизни пациента. Весь девятнадцатый век врачи знали о нем, но не осмеливались резать верхнюю часть живота из страха повредить что-нибудь из многочисленных жизненно важных органов и артерий, которые там расположены. Одним из первых людей, решившихся на оперирование желчного пузыря, был великий, но странноватый американский хирург Уильям Холстед (чью необычайную историю мы более подробно рассмотрим в главе двадцать первой). В 1882 году, будучи еще молодым врачом, Холстед провел одну из первых хирургических операций по удалению желчного пузыря. Пациентом была его собственная мать, а операционной – кухонный стол их дома на севере штата Нью-Йорк. Событие еще более примечательно потому, что в то время никто не знал наверняка, можно ли жить без желчного пузыря. Знала ли об этом миссис Холстед до того, как сын прижал ей к лицу носовой платок с хлороформом, история умалчивает. Так или иначе, она полностью оправилась. (По жестокой иронии судьбы «первопроходец» Холстед скончался после операции на желчном пузыре сорок лет спустя, когда такие операции уже стали обычным делом.)
 	Операция Холстеда вызывает в памяти процедуру, проведенную за несколько лет до того немецким хирургом Густавом Симоном, который удалил больную почку у пациентки, не имея четкого представления о том, к чему это приведет, и с восторгом – как, надо думать, и сама пациентка – обнаружил, что это ее не убило. Впервые стало ясно, что человек способен жить всего лишь с одной почкой. Даже сегодня то, почему у нас две почки, остается в некотором роде загадкой. Конечно, замечательно иметь запасную, но у нас ведь нет второго сердца, печени или мозга, так что существование второй почки – непостижимая удача.
 	Почки неизменно называют «рабочими лошадками» организма. Каждый день они пропускают через себя где-то 180 литров воды – столько вмещает наполненная до краев ванна – и полтора килограмма соли[298]. Учитывая объем выполняемой работы, они поразительно малы – каких-то 5 унций (чуть больше 140 г) каждая. Расположены они не в пояснице, как все думают, а повыше, примерно там, где начинаются ребра. Правая почка всегда ниже, потому что на нее давит асимметричная печень. Главная их задача – фильтрация отходов, но они также регулируют химический состав крови, помогают поддерживать кровяное давление, усваивать витамин D и поддерживать жизненно важный баланс соли и воды в организме. Если вы съели слишком много соли, почки отфильтруют ее избыток из крови и направят его в мочевой пузырь, чтобы вы могли от него избавиться. А если слишком мало, почки извлекут нужную соль из мочи прежде, чем она покинет тело. Вот только, если заставлять почки слишком много и слишком долго фильтровать, они устанут и будут уже не так великолепно функционировать. Чем менее продуктивно работают почки, тем выше ползет уровень натрия в крови, что подводит кровяное давление к опасно высокой отметке.
 	С возрастом почки начинают сдавать сильнее, чем почти любой другой орган. Между сорока и семьюдесятью годами предельный объем фильтрации снижается где-то вполовину. Более частыми становятся как камни в почках, так и более опасные для жизни заболевания. С 1990 года смертность от хронических заболеваний почек в Соединенных Штатах подскочила на семьдесят с лишним процентов, а в некоторых странах третьего мира – и еще выше. Диабет является самой частой причиной почечной недостаточности, а ожирение и высокое кровяное давление – важными способствующими факторами.
 	Все, что почки не возвращают в тело через кровеносную систему, они отправляют на утилизацию во второй, более знакомый нам пузырь – мочевой. Каждая из почек соединяется с мочевым пузырем трубкой, называемой мочеточником. В отличие от других органов, которые мы с вами здесь обсудили, мочевой пузырь не вырабатывает гормонов (по крайней мере, пока ни одного не нашли) и не участвует в химических процессах в организме, но относятся к нему всё же с некоторым почтением. Bladder («пузырь») – одно из старейших английских слов, обозначающих органы, и датируется англосаксонским периодом; оно на шесть с лишним веков старше, чем kidney («почка») и urine («моча»). В большинстве других слов древнеанглийского языка, где звук d встречается в середине слова, он трансформировался в более мягкий звук th, иными словами, feder («перо») превратилось в feather, а fader («отец») – в father. Однако bladder по какой-то причине поборол гравитационное притяжение разговорной речи и остается верен своему исконному произношению вот уже больше тысячи лет, чем не может похвастаться почти никакая другая часть тела.
 	Мочевой пузырь немного походит на воздушный шар тем, что структура позволяет ему раздуваться по мере заполнения. (У среднестатистического мужчины он вмещает примерно пинту жидкости, у женщины – несколько меньше.) С возрастом мочевой пузырь теряет эластичность и перестает расширяться, как когда-то, и отчасти поэтому пожилые люди проводят значительную часть своего времени жизни в поисках туалета, как писал Шервин Нуланд в своей книге «Как мы умираем» (How We Die)[299]. Еще совсем недавно считалось, что моча и мочевой пузырь в нормальном состоянии стерильны. Изредка в него прокрадывается бактерия и вызывает инфекцию мочевыводящих путей, но постоянно там колонии бактерий не живут. По этой причине, когда в 2008 году стартовал проект «Микробиом человека», целью которого было разыскать и каталогизировать всех микробов внутри нас, мочевой пузырь из исследуемых органов исключили. Но теперь мы знаем, что в мире мочеиспускательной системы микробы существуют – хоть, судя по всему, и не в огромных количествах[300].
 	Есть у мочевого пузыря печальная особенность, которую он делит как с желчным пузырем, так и с почками. Это склонность к образованию камней – отвердевших шариков из солей и кальция. Долгие века камни причиняли человечеству такие страшные муки, каких сейчас почти невозможно себе представить. Поскольку с ними было непросто расправиться, они часто успевали вырасти до буквально потрясающих размеров, прежде чем больной наконец смирялся с необходимостью – и весьма высоким риском – операции. Это была кошмарная операция, сочетавшая ни с чем не сравнимую боль, опасность и унижение в одной-единственной невыносимо позорной процедуре. Пациентов, насколько это было возможно, успокаивали настоями опиатов и мандрагоры, потом укладывали спиной на стол, заводили ноги за голову и привязывали колени к груди, а руки – к столу. Обычно требовалось четверо крепких мужчин, чтобы удержать пациента в неподвижности, пока врач копался в нем в поисках камней. Неудивительно, что хирургов, которые выполняли эту операцию, за быстроту превозносили больше, чем за любое другое качество.
 	Пожалуй, самой известной литотомией (или удалением камней) в истории была операция, которую перенес автор знаменитых дневников Сэмюел Пипс в 1658 году, когда ему было двадцать пять лет[301], [302]. Пипс начал вести записи лишь через два года, так что рассказа об этом опыте от первого лица у нас нет, однако впоследствии он нередко и весьма красочно упоминал о нем (в том числе и в самой первой записи, когда наконец завел дневник) и жил в говорливом ужасе перед мыслью однажды подвергнуться чему-то подобному снова.
 	И его несложно понять. Камень у Пипса был размером с теннисный мяч (пусть и с теннисный мяч образца семнадцатого века, который чуть меньше современного, хотя справедливо сказать, что такое замечание покажется пустой придиркой тому, из кого этот камень вытаскивают). Пока четверо держали Пипса, хирург Томас Холлиер ввел ему в пенис инструмент под названием «итинерарий» и, добравшись до мочевого пузыря, закрепил камень на месте. Затем взял скальпель и сделал быстрый и ловкий – но чудовищно болезненный – трехдюймовый надрез в промежности (между мошонкой и анусом). Раздвинув края отверстия, он аккуратно разрезал обнажившийся дрожащий пузырь, сунул в отверстие щипцы, захватил камень и извлек его. Вся операция от начала до конца заняла каких-то пятьдесят секунд, но после Пипс несколько недель был прикован к постели, а уж психологическая травма осталась с ним на всю жизнь.
 	Холлиер взял с Пипса за операцию двадцать четыре шиллинга, но эти деньги были потрачены не зря. Холлиер славился не только своей скоростью, но и тем, что его пациенты чаще всего выживали. Как-то он за один год выполнил сорок литотомий и не потерял ни одной жизни – необычайное достижение. Врачи в прошлом не всегда были столь безалаберными и некомпетентными, как нас иногда заставляют думать. Быть может, концепция обеззараживания была им неизвестна, но лучшие из них вовсе не жаловались на недостаток мудрости и мастерства.
 	Пипс, со своей стороны, еще какое-то время отмечал годовщину спасения молитвами и особым ужином[303]. Он хранил извлеченный камень в лакированной шкатулке и до конца жизни при каждом удобном случае демонстрировал его всем желающим подивиться. Да и кто же его за это упрекнет?
 
Глава 9
 В анатомическом театре: скелет 

	Прими мой дух, Господь, – и кости эти
 	Пускай в земле улягутся британской!
 Шекспир. «Король Джон»(перевод А. Дружинина)

I

	Самым мощным впечатлением, которое вы унесете с собою из морга, будет осознание того, что человеческое тело – вовсе не чудесный образчик точного машиностроения. Это кусок мяса. Оно совсем не похоже на пластиковые учебные муляжи, выставленные на полках по всему периметру университетской секционной – яркие и блестящие, будто детские игрушки. Настоящее человеческое тело в морге совсем не похоже на игрушку. Нет, это просто комок тусклой плоти, сухожилий и бесцветных, безжизненных органов.
 	Немного неуютно думать о том, что обычно мы видим сырое мясо лишь тогда, когда собираемся приготовить и есть какое-нибудь животное. Плоть человеческой руки, если ее очистить от внешней оболочки, удивительно похожа на курицу или индейку. Только увидев, что оканчивается она пальцами и ногтями, вы поймете, что она человеческая. И вот как раз в этот самый момент вам покажется, что вас сейчас стошнит.
 	– Вот, пощупай, – говорит мне доктор Бен Олливер. Мы в секционном зале Медицинской школы Ноттингемского университета, и он указывает мне на обрезанный конец какой-то трубки в верхней части мужского торса. Обрезали ее явно для демонстрационных целей. По совету Бена засовываю туда палец (на мне, конечно, перчатки) и щупаю. Она твердая, как сырая макаронина – как пустая трубочка из теста. Я понятия не имею, что это такое.
 	– Аорта, – объясняет Бен, и в голосе его как будто звучит гордость.
 	– Так это, выходит, сердце? – искренне изумляюсь я, указывая на бесформенный сгусток плоти по соседству.
 	Бен кивает.
 	– А вот печень, поджелудочная, почки, селезенка, – называет он, указывая по очереди на разные органы в брюшной полости и иногда отодвигая тот или другой, чтобы я посмотрел, что скрывается за или под ним. Они вовсе не плотные и жесткие, как пластиковые учебные муляжи, и легко перекатываются туда-сюда. Смутно напоминают воздушные шарики, наполненные водой. Помимо них, там еще куча всего – переплетение кровеносных сосудов, нервов и связок, великое множество кишок, и все это вроде как свалено в кучу, словно несчастному безымянному бывшему человеку пришлось паковать самого себя в спешке. Немыслимо, чтобы подобное беспорядочно слепленное содержимое когда-то могло выполнять задачи, позволявшие абсолютно инертному телу, лежащему перед нами, сидеть, думать, смеяться и жить.
 	«Смерть ни с чем не перепутаешь, – говорит мне Бен. – Живые люди выглядят живыми – и даже более живыми внутри, чем на поверхности. При операции, когда их разрезаешь, органы у них пульсируют и блестят. Они, бесспорно, живые. Но со смертью все это кончается».
 	Бен – мой старый друг, а еще – выдающийся ученый и хирург. Он работает клиническим адъюнкт-профессором травматологии в Ноттингемском университете и травматологом-консультантом при местном Королевском медицинском центре. В человеческом теле нет ни одной мелочи, которая бы его не завораживала. Прямо сейчас мы, можно сказать, мчимся галопом, потому что он пытается рассказать мне об анатомии все, что ему интересно, – а интересно ему абсолютно все.
 	«Ты только подумай, сколько задач выполняют кисть и запястье», – говорит он. Легонько тянет за обнаженное сухожилие в предплечье трупа, рядом с локтем, и, к моему удивлению, мизинец трупа шевелится. Видя, как меня подбросило, Бен улыбается и объясняет, что тесное пространство кисти столь сложно организовано, что значительный процент ее действий приходится инициировать удаленно, словно дергая за ниточки марионетки: «Сожми пальцы в кулак, и почувствуешь, как напряглось предплечье. Это потому, что большую часть работы выполняют мышцы руки».
 	Пальцами в голубой медицинской перчатке Бен бережно поворачивает запястье трупа, будто исследуя его. «Запястье – это просто произведение искусства, – продолжает он. – Через него должно проходить всё: мышцы, нервы, кровеносные сосуды – всё, и в то же время ему нужно быть абсолютно подвижным. Представь все то, что приходится делать запястью: открывать банки с вареньем, махать на прощание, поворачивать ключ в замке, менять лампочки. Это настоящий шедевр механики».
 	Специальность Бена – ортопедия, и потому он любит кости, сухожилия и хрящи – живую инфраструктуру тела – так, как другие любят дорогие машины или изысканные вина.
 	«Видишь вот это? – спрашивает он, постукивая по маленькой гладкой белоснежной шишечке у основания большого пальца, которую я принимаю за обнаженный кусочек кости. – Нет, это хрящ, – поправляет Бен. – Хрящевая ткань – тоже замечательная штука. Она во много раз глаже стекла: коэффициент трения у нее в пять раз меньше, чем у льда. Представь, каково было бы играть в хоккей на такой гладкой поверхности, что игроки скользят по ней в шестнадцать раз быстрее. Вот такой он, хрящ. Но, в отличие ото льда, он не хрупкий. И не трескается под давлением, как лед. И растет внутри тебя. Он – живая плоть. Ничего равного ему не может предложить ни наука, ни техника. Большая часть высочайших технологий, какие только существуют на Земле, содержится прямо тут, в нас. И почти все воспринимают это как нечто само собой разумеющееся».
 	Прежде чем двинуться дальше, Бен еще мгновение вглядывается в запястье. «Кстати, ни в коем случае не стоит пытаться покончить с собой, перерезая тут вены, – замечает он. – Вся начинка запястья завернута в защитную оболочку, которая называется фасцией; она очень затрудняет доступ к артериям. У большинства людей, перерезающих себе запястья, умереть не получается – что, несомненно, радует. – На минуту Бен погружается в размышления. – Убить себя, спрыгнув с высоты, тоже очень трудно, – добавляет он. – Ноги превращаются в зону деформации. Можно сделать из себя лепешку, но умереть, скорее всего, не удастся. На самом деле убить себя непросто. Мы созданы выживать». Слегка парадоксальное заявление в огромной комнате, полной мертвецов, но его посыл мне понятен.

 
	Чаще всего в секционном зале Ноттингемского университета полно студентов-медиков, но мой визит к Бену Олливеру пришелся на летние каникулы. Время от времени к нам присоединяются еще два человека – Шивон Лакна, которая читает в университете курс анатомии, и Маргарет «Марджи» Праттен, заведующая отделением обучения анатомии и адъюнкт-профессор на кафедре анатомии.
 	Секционный зал – просторное, хорошо освещенное помещение, стерильно чистое и слегка промозглое, вмещающее с дюжину рабочих мест. В воздухе висит запах бальзамирующих растворов, навевая мысли о мази Вишневского. «Мы недавно изменили состав, – объясняет Шивон. – Сохраняет лучше, но пахнет немного сильнее. Бальзамическая жидкость в основном состоит из формальдегида и спирта».
 	Большую часть тел разрезают на части – формально это называется препарированием, – чтобы студенты могли сосредоточиться на определенном участке, скажем на ноге, плече или шее. По словам Марджи, через морг проходит примерно с полсотни тел в год. Я спрашиваю ее, трудно ли найти добровольцев. «Нет, совсем наоборот, – отвечает она. – Мы получаем больше тел, чем можем принять. От некоторых приходится отказываться – если у человека была болезнь Крейцфельдта – Якоба, например (потому что остается опасность заражения), или ожирение». (С очень крупными телами физически сложно справляться.)
 	В Ноттингеме есть негласный принцип – забирать только треть тела, добавляет Марджи. И эти части используются годами. «Остальное возвращаем родным, чтобы они могли устроить похороны». Целые тела обычно хранятся не более трех лет, а потом их кремируют. Работники морга и студенты-медики часто присутствуют при кремации. Марджи старается приходить всегда.
 	Казалось бы, немного странно заявлять такое, когда речь идет о теле, которое аккуратно четвертуют, а потом раздают студентам, чтобы те резали и тыкали его дальше, но в Ноттингеме очень щепетильно следят за тем, чтобы к телам относились с уважением. Не во всех учреждениях порядки столь строги. Вскоре после моего визита в Ноттингем в Америке разразился небольшой скандал из-за того, что преподаватель и несколько аспирантов Коннектикутского университета сделали селфи с двумя отрезанными головами в секционном зале в Нью-Хейвене[304]. В Британии фотографировать в морге запрещено законом. В Ноттингеме даже телефон с собой брать нельзя.
 	«Это были живые люди – с надеждами, мечтами, семьями и всем остальным, что делает нас людьми, – и они пожертвовали свои тела, чтобы помочь другим; это невероятно благородный поступок, и мы очень-очень стараемся никогда не упускать этого из виду», – сказала мне Марджи.

 
	Медицине потребовался на удивление долгий срок, чтобы активно заинтересоваться, чем же мы заполнены и как все это работает. Вплоть до эпохи Возрождения вскрытие человека было запрещено повсеместно, и даже когда к концепции стали относиться терпимей, мало кому хватало на это духу. Немногие бесстрашные смельчаки – наиболее известен среди них Леонардо да Винчи – все же резали людей во имя науки, но даже Леонардо признавался в своих заметках, что разлагающееся тело выглядит довольно-таки отвратительно.
 	Раздобыть образцы почти всегда было трудно. Когда великому анатому Андреасу Везалию в юности потребовались человеческие останки для изучения, он стащил тело казненного убийцы с виселицы в предместье своего родного города Лёвена (на французский манер – Лувена) – это во Фландрии, к востоку от Брюсселя. Англичанин Уильям Гарвей столь отчаянно нуждался в материале, что препарировал собственных отца и сестру[305]. Не менее диковинный случай связан с именем итальянского анатома Габриэля Фаллопия (в честь которого названы фаллопиевы трубы): как-то ему передали еще живого преступника с наказом умертвить его таким способом, каковой будет наиболее сообразен целям исследования. Фаллопий и преступник, видимо, посовещавшись, сошлись на сравнительно гуманной передозировке опиатами[306].
 	В Британии преступников, повешенных за убийство, раздавали местным медицинским школам для препарирования, но спрос всегда превышал число имеющихся трупов. Такая ситуация привела к вспышке незаконной торговли телами, похищенными с церковных кладбищ. Многие люди терзались жестоким страхом того, что их тела выкопают и надругаются над ними.
 	Хорошо известен случай знаменитого «великана» Чарльза Бирна (1761–1783). Бирн, имевший рост в 7 футов 7 дюймов (231 см), был самым высоким человеком в Европе. Его скелет горячо желал получить анатом и коллекционер Джон Хантер. Страшась мысли о вскрытии, Бирн организовал все так, чтобы после смерти его гроб вывезли в море и сбросили на глубине, но Хантеру удалось подкупить капитана корабля, с которым Бирн договорился, и вместо этого тело Бирна доставили в дом Хантера в лондонском районе Эрлс-Корт, где и препарировали буквально еще теплым. Многие десятилетия длинные кости Бирна висели в витрине Хантерианского музея при Королевской коллегии хирургов в Лондоне. Однако в 2018 году музей закрыли на трехлетнюю реконструкцию, и говорят, что последняя воля Бирна будет исполнена и его наконец похоронят в море.
 	С увеличением числа медицинских школ проблема снабжения неуклонно усугублялась. В 1831 году в Лондоне было девятьсот студентов-медиков, но на всех – лишь одиннадцать тел казненных преступников. В следующем году парламент издал Анатомический акт, которым ужесточил кару за осквернение могил, но также разрешил анатомическим театрам забирать себе всех, кто умер без гроша в работном доме, что не на шутку расстроило немало бедняков, но значительно улучшило ситуацию со снабжением.
 	Развитие дисциплины научного препарирования совпало с улучшением уровня медицинских и анатомических учебников. Наиболее влиятельной работой по анатомии в тот период – и даже позднее – было «Руководство по анатомии» (The Manual of Anatomy Descriptive and Surgical), впервые опубликованное в 1858 году в Лондоне и известное с тех самых пор как «Анатомия Грея» по имени его автора, Генри Грея.
 	Юный Генри Грей, восходящая звезда препарирования в больнице Святого Георгия на Гайд-Парк-Корнер в Лондоне (здание все еще стоит, но теперь его занимает роскошный отель), задался целью составить самый полный и современный учебник анатомии. В 1855 году, когда Грей начал работать над книгой, ему шел всего третий десяток. Иллюстрации он заказал студенту медкурсов при больнице Св. Георгия по имени Генри Вандайк Картер, пообещав за пятнадцать месяцев выплатить тому полторы сотни фунтов стерлингов.
 	Картер был болезненно застенчив, но очень одарен. Все иллюстрации требовалось сделать зеркально, чтобы они вышли верной стороной в печати, – задача, должно быть, почти невообразимо сложная[307]. Картер выполнил не только все 363 рисунка, но и почти все препарирование и другие подготовительные работы. Хотя других книг по анатомии существовало множество, но учебник Грея, по словам одного биографа, «затмевал все остальные, отчасти из-за скрупулезного внимания к деталям, отчасти из-за акцента на хирургической анатомии, но более всего, пожалуй, из-за великолепного качества иллюстраций».
 	Безропотность Картера привела к тому, что Грей водил его за нос, раз за разом предъявляя новые требования и откладывая платежи. Заплатил ли Грей Картеру в итоге полную сумму – или вообще хоть что-то, – неизвестно. Гонорарами он с ним уж точно не делился. Как соавтор Грей был изумительно мелочен. Он наказал печатникам уменьшить размер имени Картера на титульном листе и убрать упоминание его медицинской квалификации, чтобы казалось, что он всего лишь наемный иллюстратор. На корешке напечатали только имя Грея, и потому книга стала известна под названием «Анатомия Грея», а не «Грея и Картера», как должна была бы по праву.
 	Книга сразу же прославилась, но Грею не суждено было насладиться успехом. В 1861 году, через каких-то три года после публикации, он умер от оспы. Ему было всего тридцать четыре. Картеру повезло чуть больше. В том году, когда вышла книга, он уехал в Индию, где стал профессором анатомии и физиологии (а позже и директором) Медицинского колледжа Гранта. Тридцать лет проведя в Индии, он вышел в отставку, вернулся в Англию, поселился в прибрежном городке Скарборо в Северном Йоркшире и скончался от туберкулеза в 1897 году – за две недели до своего шестьдесят шестого дня рождения.
 II

	Мы немало требуем от собственной конструкции. Скелет должен быть жестким и вместе с тем пластичным. Мы должны твердо стоять на ногах, но также уметь и согнуться, и скрючиться. Как говорит Бен Олливер, «мы одновременно гибкие и жесткие». Колени должны фиксироваться, когда мы стоим, но моментально размыкаться и сгибаться вплоть до 140 градусов, позволяя нам двигаться, садиться, вставать на колени – и все это с определенной ловкостью и изяществом, день за днем, десятки лет. Вспомните, как резко и неестественно двигаются почти все роботы, каких вам доводилось видеть, – как медлительно они ходят, как легко опрокидываются на ступеньках или неровной земле, как безнадежно они запутались бы, пытаясь угнаться за любым трехлетним малышом на детской площадке, – и вы поймете, насколько продвинутые мы существа.
 	Обычно говорят, что у нас 206 костей, но конкретное число может слегка варьироваться от человека к человеку. Примерно у каждого восьмого есть лишняя, тринадцатая пара ребер, а у людей с синдромом Дауна часто одной недостает. Так что для многих 206 – это приблизительное число, и в него не включены (чаще всего) крохотные сесамовидные кости, которые рассыпаны по сухожилиям – прежде всего в руках и ногах. («Сесамовидные» – иными словами, «похожие на кунжутное семечко»; по большей части это подходящее описание, но есть исключения. Коленная чашечка, или надколенник, – это тоже сесамовидная кость, хотя кунжут она едва ли напоминает.)
 	Распределены кости ни в коем случае не равномерно. В одних только ступнях их пятьдесят две – вдвое больше, чем в позвоночнике. В ладонях и ступнях вместе – больше половины общего числа костей. Кое-где их много, и необязательно потому, что они там так уж невероятно нужны, а просто потому, что там их расположила эволюция.
 	Кости делают гораздо больше, чем просто не дают нам упасть. Помимо поддержки, они защищают внутренности, вырабатывают кровяные тельца, хранят химические вещества, передают звук (в среднем ухе) и даже, возможно, укрепляют память и поддерживают боевой дух с помощью недавно открытого гормона остеокальцина. До начала 2000-х годов никто вообще не знал, что кости вырабатывают гормоны, но потом генетик из Медицинского центра Колумбийского университета Жерар Карсанти обнаружил, что остеокальцин, который синтезируется в костях, – это не только гормон, но и активное вещество в огромном количестве важных регуляторных процессов по всему телу: от контроля уровня глюкозы до стимуляции мужской фертильности, от управления эмоциями до поддержания памяти в рабочем состоянии. Помимо прочего, эта находка, возможно, поможет объяснить загадку, с которой уже давно бьются ученые, – почему регулярная физическая активность предотвращает развитие болезни Альцгеймера: упражнения укрепляют кости, а чем сильнее кости, тем больше остеокальцина они вырабатывают[308].
 	Чаще всего кость примерно на 70 % состоит из неорганического материала и на 30 % – из органического. Самый фундаментальный элемент в составе костей – коллаген. Это наиболее часто встречающийся белок в организме (сорок процентов всех белков в вас – коллагены), и он крайне адаптивен. Из коллагена состоит белок глаза, но также и прозрачная роговица. В мышцах он образует волокна, которые ведут себя абсолютно как канаты – при натяжении они прочны, но при давлении сминаются. Это самое то для мышц, но для зубов не слишком подходит. Поэтому там, где требуется постоянная жесткость, коллаген часто объединяется с минералом под названием «гидроксиапатит», который стойко выдерживает сжатие и тем самым позволяет организму создавать надежные, прочные конструкции вроде костей и зубов.
 	Мы привыкли считать кости пассивными подпорками, но они тоже представляют собой живую ткань. Спорт и физическая активность помогают им расти совершенно так же, как и мышцам. «Кости подающей руки у профессионального теннисиста могут быть на 30 % толще, чем кости другой руки», – сказала мне Марджи Праттен, приводя в пример Рафаэля Надаля. Посмотрите на кость в микроскоп, и вы увидите сложный массив продуктивно трудящихся клеток, как и в любом другом живом существе. Из-за своего строения кости одновременно сильны и легки, причем в необычайной степени.
 	«Кость прочнее железобетона, – рассказывает Бен, – однако ее легкость позволяет нам быстро бегать». Все ваши кости, собранные вместе, весят не больше девяти килограммов, однако большая их часть способна выдержать давление вплоть до тонны. «А еще кость – это единственная ткань в теле, на которой не остается шрамов, – добавляет Бен. – Если ты сломаешь ногу, то после того, как она заживет, не сможешь сказать, где был перелом. В этом нет никакой практической пользы. Кажется, будто кости просто хотят быть идеальными». Что еще более удивительно, кость умеет регенерировать, заполняя пустоты. «Можно извлечь из ноги до тридцати сантиметров кости, а потом с помощью шины и кое-каких подпорок отрастить их заново, – говорит Бен. – Больше ничто в теле на это не способно». Короче говоря, кости – поразительно динамичная штука.

 
	Скелет – конечно же, лишь одна из частей незаменимой инфраструктуры, которая придает нам вертикальное положение и подвижность. Кроме него, также требуется множество мышц и разумный ассортимент сухожилий, связок и хрящей. Думаю, можно с уверенностью сказать, что большинству не до конца ясно, что конкретно некоторые из них для нас делают или чем друг от друга отличаются. Так что вот вам краткий ликбез.
 	Сухожилия и связки – это виды соединительной ткани. Сухожилия соединяют мышцы с костью; связки соединяют кость с костью. Сухожилия тянутся; связки не так эластичны. Сухожилия, по сути, представляют собой продолжение мышц. Говоря «жилы», человек имеет в виду сухожилия. Если вам хочется поглядеть на сухожилие, это легко устроить. Положите руку ладонью вверх. Сожмите кулак, и на внутренней стороне запястья поднимется гребень. Это и есть сухожилие.
 	Сухожилия прочны, и чаще всего нужна немалая сила, чтобы их порвать, однако кровоток в них очень слабый, и потому на заживление уходит много времени. Но с ними, по крайней мере, лучше, чем с хрящами – в те кровь вообще не поступает, и, соответственно, они почти не умеют восстанавливаться.
 	Но по большей части ваше тело, каким бы изящным сложением вы ни обладали, состоит из мышц. Всего их у вас более шестисот. Мы обычно замечаем их существование лишь тогда, когда они болят, но мышцы, конечно же, безостановочно оказывают нам тысячи незаметных услуг: выпячивают губы, моргают веками, продвигают еду по пищеварительному тракту. Просто чтобы встать, требуется задействовать сотню мускулов[309]. Целая дюжина нужна лишь для того, чтобы водить взглядом по словам, которые вы сейчас читаете. Чтобы элементарно двинуть рукой – скажем, шевельнуть большим пальцем, – требуется аж до десяти мускулов. О многих из них мы даже не думаем как о мышцах – взять, к примеру, язык или сердце. Анатомы классифицируют их по выполняемым действиям. Мышцы-сгибатели смыкают суставы, разгибатели – размыкают; поднимающие поднимают, опускающие опускают; отводящие – отводят части тела назад, приводящие возвращают обратно; сфинктеры сокращаются.
 	В целом в мужчине разумно подтянутого телосложения примерно сорок процентов мышечной ткани, в женщине подобного же сложения – чуть меньше, и уже просто на поддержание этой мышечной массы у вас уходит до сорока процентов энергии в состоянии покоя и куда больше при физической активности. Поскольку мышцы столь энергоемки, мы очень быстро жертвуем мышечным тонусом, когда их не используем. Исследования НАСА показали, что космонавты – даже в коротких полетах, от пяти до одиннадцати дней, – теряют до двадцати процентов мышечной массы. (А еще у них снижается плотность костной ткани.)
 	Все это: мышцы, кости, сухожилия и т. д. – восхитительно слаженно работает в чуткой гармонии друг с другом, и нигде это не очевидно так, как в движении ладоней. В каждой кисти у вас по двадцать девять костей, семнадцать мускулов (плюс еще восемнадцать, которые расположены в предплечье, но отвечают за ладонь), две магистральные артерии, три важнейших нерва (один из них, локтевой, расположен в том самом месте, где стреляет, когда ударяешься локтем), плюс сорок пять других имеющих научные названия нервов и сто двадцать три поименованных связки, и все они должны точно и изящно координировать друг с другом каждое свое действие.
 	Сэр Чарльз Белл, великий шотландский хирург и анатом девятнадцатого века, считал кисть руки самым совершенным элементом в теле – даже более мудро устроенным, чем глаз. Свой знаковый научный труд он озаглавил «Рука: ее механика и жизненно важные способности как проявление замысла» (The Hand: Its Mechanism and Vital Endowments as Evincing Design), имея в виду, что кисть является доказательством божественного творения.
 	Без сомнения, кисть – вещь изумительная, но не все ее части одинаковы. Если вы сожмете пальцы в кулак, а потом попытаетесь распрямить их один за другим, то заметите, что первые два вполне себе послушно выскакивают наружу, а вот безымянный как будто бы вовсе отказывается выпрямляться. Его расположение на ладони привело к тому, что он не особенно сильно участвует в мелкой моторике, и потому к нему приставлено меньше специфической мускулатуры. Еще один удивительный факт: не у всех руки состоят из одного и того же набора элементов. Примерно у четырнадцати процентов человечества не хватает мышцы под названием palmaris longus, которая помогает поддерживать ладонь в напряженном состоянии. Среди спортсменов высшей квалификации, в дисциплине которых требуется сильная хватка, такие люди встречаются редко, но в остальном наличие этой мышцы абсолютно необязательно. На самом деле без ее сухожильных концов настолько можно обойтись, что хирурги часто используют их как материал для трансплантатов.
 	О противопоставленном большом пальце (под этим подразумевается, что он способен касаться остальных пальцев, что делает хватку крепче) часто говорят, будто это уникальный для человека признак. В действительности же пальцы устроены так у большинства приматов. Наши просто более гибки и мобильны. Что нас по-настоящему выделяет, так это три маленьких, но носящих грандиозные имена мышцы, которых нет у других животных, в том числе и у шимпанзе: extensor pollicis brevis, flexor pollicis longus и первая volar interosseous, или мышца Генле[310], [311]. В тандеме они позволяют нам крепко и аккуратно захватывать орудия и работать ими. Быть может, вы никогда о них не слышали, однако эти три маленькие мышцы лежат в самом основании человеческой цивилизации. Если их убрать, величайшим нашим коллективным достижением, пожалуй, будет умение разворошить муравейник палкой.
 	«Большой палец отличается от остальных не только длиной и толщиной, – сказал мне Олливер. – Он в буквальном смысле иначе организован. Этого почти никто не замечает, но большой палец расположен сбоку. Ноготь его отвернут от остальных. Вы нажимаете на компьютерные клавиши подушечками всех пальцев, кроме большого, – он лежит на клавиатуре боком. Вот в чем заключается его противопоставленность. В том, какой ловкий у нас захват. А еще большим пальцем удобно вращать – в сравнении с остальными он двигается по довольно широкой дуге».
 	Учитывая их важность, мы на удивление небрежно обошлись с именованием пальцев. Спросите большинство людей, сколько их у нас, и они скажут: десять. Потом спросите, который из них первый, и почти все вытянут указательный – таким образом игнорируя соседствующий с ним большой и вынося его в отдельную категорию. Тогда попросите их назвать следующий по порядку палец, и они назовут его средним – но он может быть средним, только если пальцев пять. По большому счету, даже не все английские словари понимают, восемь у нас пальцев или десять. Чаще всего определение пальца звучит так: «один из пяти конечных членов руки или один из четырех, за исключением большого». Из-за такой неопределенности даже врачи не нумеруют пальцы, потому что нет единого мнения о том, какой из них считать номером первым. Врачи используют обычные латинские технические термины для большинства элементов кисти, за исключением, как ни странно, пальцев, которые называют большим, указательным, средним, безымянным и мизинцем.
 	Немалая часть наших знаний о сравнительной прочности кисти и запястья происходит из ряда невероятных экспериментов, совершенных французским врачом Пьером Барбе в 1930-х годах[312]. Барбе, работавший хирургом в госпитале Святого Иосифа в Париже, совершенно помешался на физических сложностях и проблемах процесса распятия. Чтобы проверить, насколько прочно держится распятый человек, он прибивал настоящие человеческие трупы к деревянным крестам, используя различные типы гвоздей и разные области ладоней и запястий. Барбе обнаружил, что гвозди, вбиваемые в ладонь – как их традиционно изображают на картинах, – не могут выдержать вес тела. Ладонь в буквальном смысле разрывалась. Но если гвозди вбивать в запястья, тело остается на своем месте сколько требуется, таким образом доказывая, что запястья намного прочнее, чем ладони. Вот такими вот тропами крадется вперед человеческая наука.

 
	Говоря о чертах, которые делают нас особенными, куда реже упоминают и превозносят другой наш непропорционально костистый форпост – ступни; однако на самом деле ступни – тоже изумительная штука. Им приходится выполнять три разные функции: амортизировать, поддерживать и толкать. С каждым шагом – а за всю жизнь вы сделаете их что-нибудь в районе двухсот миллионов – эти три действия повторяются в одном и том же порядке. Изогнутый свод ступни, напоминающий римскую арку, придает ей невероятную силу, но также и гибкость, делая шаг легким и упругим. Комбинация свода и упругости обеспечивает отдачу, которая помогает сделать походку ритмичной, пружинящей и оптимально ловкой по сравнению с более неуклюжими движениями других человекоподобных обезьян. Среднестатистический человек ходит со скоростью 103 см (примерно четыре фута три дюйма) в секунду – или 120 шагов в минуту, – хотя этот показатель, само собой, очень зависит от возраста, роста, спешки и множества других факторов[313].
 	Наши ступни предназначены для хватания, вот почему в них так много костей. Они не предназначены для поддержки тяжести и отчасти поэтому болят после долгого дня, проведенного на ногах. Как отмечает Джереми Тейлор в своей книге «Здоровье по Дарвину», страусы разрешили эту проблему, срастив кости ступней и лодыжек, но у страусов на то, чтобы приспособиться к прямохождению, было 250 миллионов лет – примерно в сорок раз больше, чем у нас[314].
 	В основе строения любого тела лежит компромисс между силой и подвижностью. Чем массивнее животное, тем крупнее должны быть его кости. Так что на кости слона приходится 13 процентов его массы, а вот крошечная землеройка может себе позволить отвести на скелет лишь 4 процента. Люди – где-то между, у них эта цифра составляет 8,5 процента. Будь попрочнее наш каркас, мы потеряли бы в юркости. За ловкость и умение бегать приходится платить: многие жалуются на боль в спине и коленях по достижении зрелого возраста (или даже раньше). По замечанию Питера Медавара, наше вертикальное положение так давит на позвоночник, что патологические изменения можно обнаружить «уже на восемнадцатом году жизни»[315].
 	Проблема, конечно, в том, что мы произошли от длинной вереницы существ, строение скелетов которых предполагало опору на четыре конечности. Преимущества и последствия этой критической перемены в нашей анатомии мы более подробно рассмотрим в следующей главе, но на данный момент достаточно держать в памяти, что, перестраиваясь под вертикальное положение, нам пришлось глобально перераспределить весовую нагрузку и это привело с собой немало болей, которых нам иначе испытывать бы не пришлось. Нигде в современном человеке этот неприятный факт не очевиден так, как в строении спины. Прямохождение увеличило нагрузку на хрящевые диски, которые поддерживают и амортизируют позвоночник, из-за чего они иногда смещаются или защемляются, – общественности этот недуг известен как межпозвоночная грыжа. Они есть у одного-трех процентов взрослых. Боли в спине – это самая распространенная хроническая жалоба у людей в возрасте; по приблизительным оценкам, 60 процентов взрослых отпрашивались с работы из-за болей в спине по крайней мере на неделю[316].
 	Суставы нижних конечностей тоже очень уязвимы. Каждый год в Соединенных Штатах хирурги проводят более 800 000 операций по замене суставов, главным образом бедренных и коленных, – в основном из-за износа хрящевой ткани[317]. Вообще-то удивительно, что хрящ выдерживает столько, сколько выдерживает, – особенно если учесть, что он не умеет заживляться и регенерировать. Вспомните, сколько пар обуви вы сменили за всю жизнь, и сразу же оцените износостойкость своих хрящей.
 	Поскольку хрящ не питается кровью, лучшее, что вы можете сделать для его здоровья, – это много двигаться, чтобы хрящ купался в собственной синовиальной жидкости. А худшее – набрать лишнего веса. Попробуйте весь день проходить с привязанной к поясу парой шаров для боулинга и посмотрите, не начнут ли они к ужину отзываться в бедрах и коленях. Что ж, по сути, именно это вы уже и делаете – каждый день напролет, – если у вас есть пара лишних стоунов. Неудивительно, что столь многим из нас приходится ложиться на корректирующие операции, когда годы наконец берут свое.
 	Для многих людей самой проблемной частью внутреннего строения становятся бедра. Они изнашиваются, потому что им приходится делать две несовместимые вещи: обеспечивать подвижность нижних конечностей и поддерживать вес тела. Это оказывает огромное фрикционное давление на хрящ как на головке бедренной кости, так и на тазобедренном суставе, в который она вставлена. И вот вместо того, чтобы плавно вращаться, они могут в какой-то момент начать болезненно тереться друг о друга, будто пестик в ступке. Почти до самого конца 1950-х годов медицина никак не могла справиться с этой бедой. Осложнения после операций на тазобедренном суставе бывали столь серьезны, что стандартной процедурой стало «сращение» бедра – оно унимало боль, но навсегда оставляло ногу негнущейся.
 	Облегчение после хирургического вмешательства всегда длилось недолго, поскольку любой синтетический материал, который пробовали врачи, быстро изнашивался, пока кости снова не начинали болезненно тереться друг о друга. В некоторых случаях пластмассы, использованные при замене сустава, скрипели при ходьбе так громко, что люди стеснялись выходить на улицу. Но тут один целеустремленный хирург-ортопед из Манчестера Джон Чарнли героически посвятил себя поиску материалов и изобретению методов, которые решили бы все эти проблемы. Если вкратце, он понял, что износ очень сильно уменьшается, если головку бедренной кости заменить на нержавеющую сталь, а сустав – вертлужную впадину, если использовать технический термин, – облицевать пластиком. За пределами ортопедических кругов (где Чарнли знаменит) о нем почти не говорят, но мало кто на свете принес облегчение большему числу страдальцев[318].
 	Начиная с верхней границы среднего возраста и далее наши кости теряют массу со скоростью примерно один процент в год, и, конечно, именно отсюда появилась печальная связь между словами «пожилые люди» и «переломы». Оправиться от перелома бедра пожилому человеку особенно сложно. Около 40 процентов людей старше семидесяти пяти лет, сломав бедро, уже не в состоянии заботиться о себе. Для многих это становится чем-то вроде последней капли. Десять процентов умирают в течение 30 дней, а почти 30 процентов – в течение года после перелома. Вспоминая любимую остроту британского хирурга и анатома сэра Эстли Купера, «мы появляемся в этом мире через таз, а покидаем через бедро».
 	К счастью, Купер преувеличивал. Три четверти мужчин и половина женщин в старости вовсе не ломают костей, а три четверти людей вообще проходят через всю жизнь, не испытав никаких серьезных проблем с коленями, так что не все так уж плохо[319]. И вообще, если учесть, сколько миллионов лет опасностей и лишений преодолели наши предки, чтобы мы смогли с удобством выпрямиться в полный рост (о чем мы поговорим далее), нам на самом-то деле почти не на что жаловаться.
 
Глава 10
 На ходу: бипедализм и физическая активность 

	Не меньше двух часов в день следует посвящать физическим упражнениям, невзирая на погоду. В немощном теле не бывает мощного ума.
 Томас Джефферсон

	Никто не знает, почему мы ходим так, как ходим. Из примерно двух с половиной сотен видов приматов мы единственные, кто решил встать и начать передвигаться исключительно на двух ногах. Некоторые ученые считают бипедализм (двуногость) как минимум столь же важной определяющей характеристикой того, что значит быть человеком, как и высокофункциональный мозг.
 	О том, почему наши далекие предки попа́дали с деревьев и приняли вертикальное положение, есть множество теорий: чтобы освободить руки для младенцев и других предметов; чтобы дальше видеть на открытой местности; чтобы удобней было кидаться камнями; но несомненно одно: хождение на двух ногах дорого нам обошлось. Жизнь на уровне земли представляла для наших древних предков чрезвычайную опасность, ибо существами они были, мягко говоря, не слишком грозными. В грациозном юном проточеловеке, который известен общественности под именем Люси (она жила на территории современной Эфиопии примерно 3,2 миллиона лет назад и часто используется в качестве образца раннего двуногого человека), было всего около трех с половиной футов росту и каких-то двадцать семь килограммов весу – едва ли достаточно, чтобы отпугнуть льва или гепарда.
 	Очень возможно, что у Люси и ее соплеменников не осталось иного выбора, кроме как рискнуть выйти на открытое пространство. С изменением климата их лесной ареал обитания сокращался, и им, вполне вероятно, ради выживания приходилось заниматься собирательством на все больших и больших площадях, но они почти наверняка спешили забраться обратно на дерево, как только появлялась возможность.
 	Даже Люси, судя по всему, лишь частично приспособилась к жизни на уровне земли. В 2016 году антропологи из Техасского университета пришли к выводу, что Люси скончалась, свалившись с дерева (или, если цитировать их несколько суховатую формулировку, «в результате резкого вертикального торможения»), а это означает, что она проводила среди листвы немало времени и, пожалуй, чувствовала себя там не менее уютно, чем на земле. По крайней мере, вплоть до последних трех-четырех секунд своей жизни[320].
 	Ходьба требует куда больше мастерства, чем мы обычно себе представляем. Балансируя всего лишь на двух опорах, мы существуем в беспрерывной борьбе с земным притяжением. Как уморительно демонстрируют малыши, суть ходьбы в том, чтобы выбрасывать тело вперед и пускать ноги бегом вдогонку. Пешеход в движении буквально 90 % времени проводит с одной из ног в воздухе и, таким образом, постоянно бессознательно регулирует собственное равновесие. Кроме всего прочего, центр тяжести у нас расположен высоко – чуть выше пояса, – что еще усиливает нашу природную неустойчивость.
 	Чтобы эволюционировать из живущих на деревьях обезьян в прямоходящих современных людей, нам пришлось произвести в своей анатомии кое-какие довольно радикальные перемены. Как упоминалось ранее, шеи у нас удлинились, выпрямились и стали соединяться с черепом более или менее посредине, а не ближе к задней его части, как у других обезьян. У нас упругая, гибкая спина, увеличенные колени и хитроумно изогнутые бедренные кости. Возможно, вы думаете, что ваши ноги от пояса идут вниз ровно – у обезьян так и есть, – но на самом деле бедро спускается от таза до колена под углом, уходя внутрь. В результате нижние части ног оказываются ближе друг к другу, что позволяет двигаться куда более плавно и грациозно. Ни одну обезьяну невозможно научить ходить как человека. Сама конструкция скелета вынуждает их ковылять, причем самым неэффективным образом. Шимпанзе тратит на передвижение по земле в четыре раза больше энергии, чем человек[321].
 	Импульс, необходимый для движения вперед, нам придает резко выделяющийся размерами мускул в пятой точке – ягодичная мышца, а также ахиллово сухожилие (деталь анатомии, которой нет ни у одной из обезьян). Наши стопы имеют свод (для упругости), позвоночник похож на синусоиду (это помогает перераспределять вес), нервные пути и система кровообращения перестроились – все это сделал необходимым или как минимум выгодным эволюционный императив держать голову значительно выше ног. Чтобы уберечься от перегрева при напряженной деятельности, мы стали относительно безволосыми и покрылись густой сетью потовых желез.
 	Во главе всего стоит тот факт, что эволюция подарила нам голову, весьма специфическую по сравнению с остальными приматами. У нас плоские лица, заметно отличающиеся от вытянутой вперед морды животного. Высокий лоб, призванный вмещать более впечатляющий мозг. Переход на приготовленную пищу сделал зубы менее крупными, а челюсть – более изящной. Внутри нашего черепа скрывается короткая ротовая полость и, следовательно, более короткий, более округлый язык, а также гортань, расположенная относительно низко в горле. Изменения в анатомии верхних частей тела по счастливой случайности подарили нам голосовой тракт, непревзойденно заточенный под членораздельную речь. Адаптация к прямохождению и развитие речи, скорее всего, шли рука об руку. Если вы – маленькое существо, которое охотится на больших существ, то умение общаться будет для вас очевидным преимуществом.
 	На затылке у вас расположена скромная связка, которой нет у других обезьян, и вот она-то моментально объясняет, что именно обеспечило нашему виду процветание. Это выйная связка, и у нее есть только одна задача: поддерживать голову при беге. А бег – напряженный, сосредоточенный, долгий бег – это единственное, что выходит у нас просто отлично.
 	Мы не самые быстрые создания на Земле, и это знает любой, кому хоть раз приходилось гнаться за собакой, или кошкой, или даже за сбежавшим из клетки хомяком. Самый быстрый человек способен двигаться со скоростью около двадцати миль в час, пусть и короткими перебежками. И все же, если в жаркий день устроить нам соревнование с антилопой гну и позволить бежать за нею трусцой, у нее не будет против нас никаких шансов. Когда нам нужно охладиться, мы потеем, но четвероногие млекопитающие избавляются от тепла с помощью респирации – пыхтения. Если у них нет возможности остановиться, чтобы отдохнуть, они перегреваются и становятся беспомощными. Большинство крупных животных не пробегут больше пятнадцати километров, не свалившись от усталости. То, что наши предки к тому же научились собираться в охотничьи отряды, нападать с разных сторон и загонять добычу в замкнутые пространства, сделало нас еще более удачливыми в охоте.
 	Эти анатомические изменения были настолько монументальны, что привели к появлению абсолютно нового рода (род – это элемент биологической классификации; он крупнее вида, но мельче семейства) под названием Homo. Дэниел Либерман из Гарварда подчеркивает, что процесс трансформации происходил в два этапа. Сначала мы научились ходить и лазать, но не бегать. Затем постепенно перешли на ходьбу и бег, но лазать разучились.
 	Бег – это не просто более быстрая форма передвижения, чем ходьба; у него абсолютно иная механика. «Ходьба – это передвижение на ходулях, и она требует совершенно иной адаптации, чем бег», – объясняет он. Люси умела ходить и лазать, но не была сложена для бега. Это умение пришло гораздо позже – после того как изменение климата превратило большую часть Африки в редколесье и поросшие травой саванны, вынудив наших предков-вегетарианцев изменить свой рацион согласно новым условиям и стать плотоядными (или, точнее, всеядными).
 	Все эти изменения, как в образе жизни, так и в анатомии, происходили крайне неспешно. Ископаемые останки свидетельствуют о том, что ранние гоминины научились ходить примерно шесть миллионов лет назад, но еще четыре миллиона лет им потребовалось на то, чтобы развить в себе способность к продолжительному бегу и, соответственно, к охоте настойчивостью[322]. А после минуло еще целых полтора миллиона лет, прежде чем их мозги разогнались до того, что додумались делать наконечники для копий. Долго же пришлось им дожидаться полного набора навыков выживания в этом враждебном, голодном мире! Однако, несмотря на подобные изъяны, наши доисторические предки успешно охотились на крупных животных уже 1,9 миллиона лет назад.
 	Преуспели они в этом благодаря еще одному трюку в арсенале Homo: умению метать. Для этого нашим телам пришлось развить еще три важные модификации. Нам потребовалась высокая и подвижная талия (чтобы увеличить радиус кручения), свободно движущиеся и ловкие плечи и рука, которую можно выбрасывать вперед наподобие хлыста. Плечевой сустав человека, в отличие от тазобедренного, не похож на шарик, компактно утопленный в гнездо, – у него несколько более свободная и открытая конструкция. Это придает плечу гибкости и позволяет свободно вращаться – что необходимо для мощного броска, – но в результате вывихнуть его нам проще простого.
 	Мы бросаем всем телом. Попробуйте с силой швырнуть что-нибудь, стоя неподвижно, и едва ли у вас это получится. Для хорошего броска нужно сделать шаг вперед, резко повернуться в талии, развернув туловище, далеко отвести руку назад у плеча и мощно выбросить ее вперед. При умелом подходе человек способен придать бросаемому предмету скорость более девяноста миль в час и к тому же бросить его довольно точно, как неизменно демонстрируют профессиональные бейсболисты. Умение ранить и добить выдохшуюся добычу камнями с относительно безопасного расстояния наверняка оказалось для ранних охотников очень полезным навыком.
 	Бипедализм также имеет и последствия, и с ними нам всем сегодня приходится жить, что может засвидетельствовать любой человек с хронически больной спиной или коленями. Прежде всего, сужение таза, последовавшее за изменением способа передвижения, привело к тому, что женщины подвергаются ужасным мучениям и опасности во время родов. До недавнего времени ни у одного животного на Земле не было такого высокого риска погибнуть во время родов, как у человека, и, возможно, ни одному из них этот процесс даже и сейчас не приносит таких страданий.
 * * *

	На протяжении почти всей истории мало кто осознавал, сколь фундаментально важна для человеческого здоровья самая банальная подвижность. Но к концу 1940-х годов у доктора Джереми Морриса из британского Совета по медицинским исследованиям созрело убеждение в том, что рост числа инфарктов и случаев ишемической болезни сердца связан с недостатком физической активности, а не только с возрастом или хроническим стрессом, как в ту пору считалось почти повсеместно. Поскольку Британия еще не до конца оправилась от войны, с финансированием исследований было туго, и Моррису пришлось призадуматься, как недорого провести эффективное широкомасштабное исследование.
 	Как-то раз по дороге на работу он вдруг осознал, что каждый двухэтажный автобус в Лондоне – идеальная лаборатория для его целей, ведь в каждом был водитель, который всю свою смену сидел, и кондуктор, который неизменно оставался на ногах. Вдобавок к движению туда-сюда кондукторы еще преодолевали за смену в среднем шесть сотен ступеней. Едва ли Моррис мог бы придумать две более подходящие группы для сравнения. В течение двух лет он следил за здоровьем тридцати пяти тысяч водителей и кондукторов и обнаружил, что после учета всех остальных переменных риск сердечного приступа у водителей – неважно, насколько они были физически здоровы, – оказался в два раза выше, чем у кондукторов. Это стало первым случаем демонстрации прямой и измеримой связи между физической активностью и здоровьем.
 	С тех пор одно исследование за другим неизменно демонстрируют, что физические упражнения приносят необычайную пользу. Регулярные прогулки снижают риск сердечного приступа или инсульта на 31 процент. Проведенный в 2012 году анализ данных 655 000 человек показал, что всего лишь одиннадцать минут физической активности в день после достижения сорокалетнего возраста приводят к увеличению продолжительности жизни на 1,8 года, а час или более в день – на 4,2 года[323].
 	Помимо укрепления костей, физическая активность также поддерживает иммунную систему, способствует выработке гормонов, снижает риск развития диабета и ряда видов рака (в том числе рака груди и кишечника), повышает настроение и даже замедляет одряхление организма. Как уже множество раз отмечалось, во всем теле, пожалуй, нет ни одного органа или системы, которым не шли бы на пользу упражнения. Если бы кто-то изобрел таблетку, способную на все, чего можно достичь умеренным объемом физической активности, она моментально стала бы самым успешным лекарством в истории.
 	Так каким же все-таки должен быть этот объем? Трудно сказать. Более-менее общепринятое убеждение в том, что всем нам нужно проходить по десять тысяч шагов в день – примерно пять миль, – это неплохо, но конкретного научного обоснования оно не имеет. Само собой, на пользу наверняка пойдет любое движение, но мысль, что есть какое-то универсальное магическое число шагов, способное подарить нам здоровье и долголетие, – это миф.
 	Теорию десяти тысяч шагов часто приписывают одному исследованию, проведенному в Японии в 1960-х годах, хотя есть подозрение, что это, возможно, тоже миф. То же и с рекомендациями Центров по контролю заболеваний США по поводу физических упражнений («150 минут умеренной физической активности в неделю»). Они основаны не на оптимальном для поддержания здоровья объеме упражнений, поскольку этой информацией никто не обладает, а на представлениях консультантов ЦКЗ о том, что будет для населения реалистичной целью.
 	С уверенностью о физических нагрузках можно сказать одно: в жизни большинства из нас их недостаточно. Даже на умеренную активность хватает только где-то 20 % людей. У большинства вообще до нее руки не доходят. Среднестатистический американец сегодня проходит в день лишь около трети мили (полкилометра) – и сюда включен каждый шаг, в том числе дома и на работе[324]. Двигаться меньше, кажется, невозможно даже в самом праздном обществе. Если верить журналу Economist, некоторые американские компании начали предлагать вознаграждения тем сотрудникам, кто наберет миллион шагов в год на фитнес-трекере типа Fitbit. Цифра как будто довольно амбициозная, но на самом деле в день это всего 2740 шагов, то есть чуть больше мили.
 	Однако даже такая цифра, как оказалось, для многих недостижимый идеал. «Согласно некоторым сообщениям, некоторые работники в попытке повысить показатель активности надевали свои трекеры на собак», – пишет Economist. А вот современные охотники-собиратели в поисках пропитания на день в среднем преодолевают пешком и трусцой примерно 19 миль (31 км), и вполне разумно предположить, что у наших предков все обстояло примерно так же.
 	Если короче, наши доисторические предки добывали пищу упорным трудом и в результате их тела приспособились к выполнению двух несколько противоречивых задач: двигаться большую часть времени, но никогда не двигаться активнее, чем абсолютно необходимо. Как объясняет Дэниел Либерман, «если вы хотите понять, как устроено человеческое тело, вам нужно понять, что эволюция приспособила нас к охоте и собирательству. А это значит, что мы готовы потратить много энергии на добычу пропитания, но не станем тратить ее, когда нам это не нужно». Выходит, физическая нагрузка важна, но отдых тоже жизненно необходим. «Во-первых, – рассказывает Либерман, – во время физической активности нельзя переваривать пищу, поскольку для утоления повышенной потребности мышц в кислороде организму придется отводить кровь от пищеварительной системы. Так что отдыхать иногда нужно как минимум просто ради метаболизма и чтобы оправиться от физического напряжения».
 	Поскольку наши предки порой переживали и тяжелые времена, у них выработался механизм отложения жира в качестве запаса топлива. Этот рефлекс направлен на выживание, но сегодня он куда чаще грозит нам гибелью. Миллионы людей всю жизнь тратят на попытки удержать равновесие между телами времен палеолита и современными кулинарными предпочтениями. И слишком многие из нас проигрывают битву.
 	Ни в одной из развитых стран эта проблема не стоит так остро, как в Соединенных Штатах. По сообщениям Всемирной организации здравоохранения, более 80 процентов мужчин и 77 процентов женщин в США имеют избыточный вес, а 35 процентов из них страдают ожирением – еще в 1988 году эта цифра равнялась всего 23 процентам. Примерно за тот же период показатели статистики ожирения взлетели более чем в два раза у американских детей и в четыре – у подростков. Если бы все остальные в мире увеличились до размера американцев, это было бы все равно что добавить к населению планеты целый миллиард людей[325].
 	Свидетельством избыточного веса считается показатель индекса массы тела (ИМТ) от 25 до 30, а ожирения – все, что выше. ИМТ – это вес человека в килограммах, разделенный на квадрат его роста в метрах. В Центрах по контролю и профилактике заболеваний США есть очень удобный калькулятор, который позволяет мгновенно определить ваш ИМТ – нужно только вбить в него свои рост и вес. Однако следует также отметить, что это лишь приблизительный показатель полноты, поскольку он не видит разницы между накачанными мускулами и просто жиром. У бодибилдера и ленивого домоседа могут быть одинаковые показатели ИМТ и при этом совершенно разные представления о здоровье[326]. Но пусть ИМТ – не идеальный метод, нужно лишь посмотреть вокруг, дабы убедиться, что лишней плоти вокруг немало.
 	Пожалуй, не найти более явного признака нашей растущей массы, чем то, что среднестатистическая женщина в Соединенных Штатах сегодня весит столько же, сколько среднестатистический мужчина в 1960 году[327]. За эти пятьдесят или около того лет вес обычной американки увеличился с десяти стоунов до одиннадцати стоунов двенадцати фунтов. Вес обычного американца – с одиннадцати стоунов двенадцати фунтов до четырнадцати стоунов. Ежегодные затраты американской экономики на дополнительное медицинское обслуживание людей с избыточным весом оценивают в 150 миллиардов долларов. Что еще хуже, согласно результатам моделирования, проведенного в Гарвардском университете, более половины сегодняшних детей к тридцати пяти годам будут страдать ожирением[328]. По прогнозам, нынешнее поколение молодежи станет первым в истории человечества, кто не проживет столько же, сколько их родители, из-за медицинских проблем, вызванных лишним весом[329].
 	Но одними США беда не ограничивается. Люди полнеют везде. В богатых странах ОЭСР средний уровень ожирения составляет 19,5 %, однако значительно варьируется от страны к стране. Британцы – одни из самых пухлых после американцев; около двух третей взрослых в Британии весят больше, чем надо бы, и у 27 процентов из них обнаружено ожирение. Сравните с 14 процентами в 1990 году. В Чили самая высокая доля граждан с избыточным весом – 74,2 %, а следом в списке идет Мексика – 72,5 %. Даже в сравнительно стройной Франции избыточный вес есть у 49 % взрослых, ожирением страдают 15,3 % – а всего лишь двадцать пять лет назад их было меньше шести процентов. Среднемировой показатель ожирения составляет тринадцать процентов[330].
 * * *

	Худеть – без всякого сомнения, дело непростое. Согласно одному из подсчетов, чтобы сбросить всего лишь один фунт, нужно пройти тридцать пять миль или семь часов бежать в спокойном темпе[331]. Главная наша проблема с физической активностью заключается в том, что мы не слишком скрупулезно за нею следим. Проведенное в Америке исследование показало, что люди, занимаясь спортом, переоценивают количество калорий, сожженных за время тренировки, в четыре раза[332]. Кроме того, потом они съедают (в среднем) в два раза больше калорий, чем только что сожгли. Как отметил Дэниел Либерман в своей книге «История человеческого тела», рабочий в цеху на фабрике в год расходует примерно на 175 000 калорий больше, чем офисный работник, – это все равно что пробежать шестьдесят с лишним марафонов[333]. Прямо скажем, впечатляет, но вот здравый вопрос: много ли фабричных рабочих выглядят так, будто каждые шесть дней пробегают марафон? Беспардонно прямым ответом будет: немного. Это потому, что большинство из них, как и большая часть остальных людей, восполняют все эти сожженные калории, да еще с избытком, в часы досуга. Загвоздка в том, что эффект любых упражнений легко обнулить обильной трапезой – а именно так большинство из нас и поступает.
 	Как минимум – и это действительно самый минимум – вам бы не помешало встать и немного подвигаться. Согласно одному из исследований, если человек – диванный овощ (иными словами, сидит на месте шесть или больше часов в день), это увеличивает риск смертности: у мужчин почти на 20 процентов, а у женщин – едва ли не вдвое. (Почему сидячий образ жизни настолько вреднее для женщин, неясно.) Люди, которые много сидят, в два раза чаще заболевают диабетом, в два раза больше рискуют заработать летальный инфаркт и в два с половиной раза чаще страдают сердечно-сосудистыми заболеваниями[334]. Поразительно – и тревожно – то, что физическая активность в остальные часы как будто вовсе не имеет значения: проведя вечер на соблазнительно уютной подушке собственной ягодичной мышцы, вы можете свести на нет любые достижения активно проведенного дня[335]. Как выразился журналист Джеймс Хэмблин из The Atlantic, «насиженного не исправишь». На самом деле люди с сидячей работой и малоподвижным образом жизни – другими словами, большинство из нас – частенько сидят на месте по четырнадцать-пятнадцать часов в день, таким образом оставаясь абсолютно и неестественно неподвижными на протяжении всего своего существования, за исключением крошечной его части.
 	Джеймс Левин, специалист по ожирению из Клиники Майо и Университета штата Аризона, называет расход энергии в обычной повседневной жизни «термогенезом внетренировочной активности» (Non-Exercise Activity Ther-mogenesis, или NEAT)[336]. Вообще-то уже одно существование сжигает существенное число калорий. Сердце, мозг и почки – примерно 400 в день, печень – около 200. На один только процесс поглощения и переваривания пищи тратится где-то одна десятая ежедневных энергетических потребностей организма. Но мы способны на гораздо большее, стоит только поднять пятую точку. Даже просто стоя, мы сжигаем больше на 107 калорий каждый час. Прогулка сожжет 180. В одном исследовании добровольцев попросили вечером смотреть телевизор как обычно, но во время каждого перерыва на рекламу вставать и ходить по комнате. Одним только этим они сжигали по шестьдесят пять лишних калорий в час – примерно двести сорок за весь вечер[337].
 	Левин обнаружил, что стройные люди, как правило, проводят на ногах на два с половиной часа больше, чем полные, – не занимаясь сознательно физическими упражнениями, а просто двигаясь, – и именно это помогает им не накапливать жир. Однако другое исследование показало, что жители Японии и Норвегии столь же малоподвижны, как американцы, и все-таки в два раза реже страдают ожирением, так что физическая активность лишь отчасти объясняет худобу.
 	В любом случае немного лишнего веса – это, пожалуй, не так уж плохо. Несколько лет назад «Журнал Американской медицинской ассоциации» (Journal of the American Medical Association) наделал шуму, опубликовав статью о том, что люди, у которых есть немного избыточного веса, особенно среднего или пожилого возраста, переносят некоторые серьезные заболевания лучше, чем и худые, и те, кто страдает ожирением. Этот вывод стал известен под названием «парадокса ожирения» и горячо оспаривается многими учеными. Уолтер Уиллетт, исследователь из Гарварда, назвал статью «бредятиной, на чтение которой даже время тратить не стоит»[338].
 	В том, что физические упражнения положительно влияют на здоровье, сомнений нет, но оценить это влияние сложно. Датские исследователи, изучив 18 000 бегунов, заключили: можно ожидать, что человек, который регулярно занимается бегом, проживет в среднем на пять-шесть лет дольше, чем другие. Но почему так: потому ли, что пробежки и в самом деле полезны, или же потому, что бегуны, как правило, вдобавок ко всему ведут здоровый, умеренный образ жизни, – их показатели неизбежно будут лучше, чем у нас, лентяев, и спортивные штаны тут вовсе ни при чем?
 	Ясно одно: самое большее через несколько десятков лет вы навеки закроете глаза и совсем перестанете двигаться. Так что, пожалуй, неплохо было бы выжать из движения все ради здоровья и удовольствия, пока еще есть шанс.
 
Глава 11
 Баланс 

	Жизнь – бесконечная химическая реакция.
 Стив Джонс

	Мало кто из нас задумывается о Законе поверхности тела, а между тем он многое о нас объясняет. Закон гласит: по мере увеличения объема объекта отношение его поверхности к объему уменьшается. Представьте себе воздушный шар. Когда он пуст, это по большей части резина и чуть-чуть воздуха внутри. Но стоит надуть – и он становится по большей части воздухом с относительно небольшим количеством резины снаружи. Чем больше вы его надуваете, тем сильнее доминирует то, что внутри.
 	Тепло рассеивается с поверхности, так что чем больше у вас поверхности относительно объема, тем больше усилий нужно, чтобы его сохранить. Значит, маленьким существам приходится вырабатывать тепло быстрее, чем большим[339]. Из-за этого им нужно вести совсем другой образ жизни. Сердце слона бьется с частотой тридцать ударов в минуту, человеческое – примерно шестьдесят, коровье – между пятьюдесятью и восьмьюдесятью, а сердце мыши – шестьсот. Десять ударов в секунду. Каждый день, только чтобы выжить, мыши нужна пища объемом около половины массы ее тела. Если сравнить с людьми, то нам для утоления энергетических потребностей нужно поглощать всего два процента от массы тела в день. Единственная точка, в которой все животные удивительным – почти невероятным – образом сходятся, это количество ударов сердца за всю жизнь[340]. Несмотря на огромную разницу в частоте пульса, почти у всех млекопитающих сердце в течение жизни совершает около 800 миллионов ударов. Исключение составляют люди. Мы переходим границу в 800 миллионов примерно в возрасте двадцати пяти лет – а потом продолжаем жить еще где-то пятьдесят, и наши сердца совершают еще около 1,6 миллиарда ударов. Есть соблазн приписать эту исключительную мощь какому-нибудь нашему врожденному превосходству, но на самом деле мы оторвались от остальных млекопитающих всего в последние десять – двенадцать поколений – благодаря увеличившейся продолжительности жизни. В течение большей части нашей истории 800 миллионов ударов сердца были и для людей обычным показателем.
 	Мы могли бы значительно сократить потребности в энергии, выбрав жизнь холоднокровных существ. Типичное млекопитающее использует за день примерно в тридцать раз больше энергии, чем типичная рептилия[341]. То есть нам приходится съедать за день столько, сколько крокодилу хватает на месяц. За это мы получаем способность вскакивать по утрам с постели: нам нет нужды ни лежать на камушке и ждать, пока нас прогреет солнце, ни постоянно двигаться ночью или в холодную погоду. Да и вообще, мы в целом более энергичны и реагируем быстрее, чем наши рептилоидные соседи по планете.
 	У нашего существования необычайно жесткие рамки. Хотя температура тела слегка варьируется в течение дня (ниже всего она бывает утром, а выше всего – ближе к вечеру), но все равно остается в достаточно узких пределах 36–38 °C. Совсем небольшое отклонение в любую сторону приносит крупные неприятности. Стоит температуре упасть всего на пару градусов ниже нормы или подняться на четыре – это может ввести мозг в состояние кризиса, который стремительно повлечет за собой непоправимый ущерб или смерть. Чтобы избежать подобной катастрофы, у мозга имеется надежный центр контроля – гипоталамус, который приказывает телу охлаждаться перспирацией или согреваться, дрожа и направляя кровоток от кожи к более уязвимым органам[342].
 	Это может показаться не самым изящным решением для столь критически важного вопроса, но тело справляется на удивление хорошо. В одном известном эксперименте, о котором рассказал британский ученый Стив Джонс, испытуемый бежал марафон на беговой дорожке в помещении, где температура постепенно поднималась от –45 до 55 °C, то есть примерно от нижней до верхней границы человеческой толерантности. Несмотря на физическое напряжение и такой широкий разброс, температура тела испытуемого в течение всего эксперимента изменилась меньше чем на один градус.
 	Вообще-то этот эксперимент сильно напоминает серию других экспериментов, проведенных более двухсот лет назад для лондонского Королевского общества физиком Чарльзом Блэгденом. Блэгден построил небольшую подогреваемую камеру – по сути, кладовку, в которой он сам и его добровольные помощники находились до тех пор, пока могли это выносить. Сам Блэгден выдержал десять минут при температуре 92,2 °C. Его друг, ботаник Джозеф Бэнкс, который тогда только что вернулся из кругосветного путешествия с капитаном Джеймсом Куком, а в ближайшем будущем должен был стать президентом Королевского общества, умудрился простоять при температуре 98,9 °C, но всего три минуты. Блэгден записал:
 	Чтобы доказать, что в температуре, показываемой термометром, не было никакой ошибки, мы поместили в жестяную форму яйца и бифштекс и положили ее рядом со стандартным термометром… Примерно через двадцать минут вынули яйца – они запеклись до состояния вкрутую, а через сорок семь минут бифштекс был не просто готов, но почти усох.
 
	Экспериментаторы также замерили температуру своей мочи непосредственно перед тестом и сразу же после. Она оказалась неизменной, несмотря на жару. Блэгден также сделал вывод, что перспирация имеет ключевое значение в охлаждении тела, – это было его самое главное открытие и, по сути, единственный значимый вклад в науку[343].
 	Периодически, как мы все знаем, температура тела поднимается выше нормы – это называется лихорадкой. Что любопытно, никто наверняка не знает, почему она возникает – является ли повышение температуры внутренним защитным механизмом организма, направленным на убийство чужеродных патогенов, либо просто побочным эффектом борьбы с инфекцией[344]. Этот вопрос важен, ведь если это защитный механизм, то любая попытка умерить или устранить лихорадку может быть контрпродуктивной. Самое мудрое решение – это позволить ей идти своим ходом (само собой, в определенных рамках). Повышение температуры тела всего на градус или около того снижает скорость размножения вирусов в двести раз – потрясающий бум самозащиты для такого скромного изменения уровня тепла[345].
 	Проблема лишь в том, что мы не вполне понимаем, в чем же секрет. Как выразился профессор Айовского университета Марк С. Блумберг, «учитывая, что лихорадка – столь древний отклик на инфекцию, можно было бы предположить, что механизм, с помощью которого она помогает носителю, будет легко определить. Но, как оказалось, это очень сложно».
 	Если повышение температуры на один-два градуса так помогает в борьбе с микробами, почему не поднять ее насовсем? Ответ заключается в том, что это будет слишком дорого стоить. Если мы поднимем температуру тела всего на два градуса, это увеличит наши потребности в энергии на 20 %. Наша температура сейчас, как и многое другое, – разумный компромисс между практичностью и дороговизной; и на самом деле даже нормальная температура неплохо сдерживает микробов. Посмотрите только, как быстро они накидываются и пожирают человека после смерти. Это потому, что температура безжизненного тела опускается до соблазнительной отметки «съешь меня», как пирог, поставленный на подоконник остывать.
 	Кстати, представление о том, что большую часть тепла мы теряем через макушку, – это, по-видимому, просто миф. Макушка занимает лишь около двух процентов поверхности тела, и у большинства из нас она неплохо теплоизолирована волосами, так что хорошим проводником ей не стать. С другой стороны, если вы находитесь на улице в холодную погоду и единственная непокрытая часть вашего тела – это голова, то в потере тепла она сыграет относительно большую роль, так что слушайтесь маму, когда она велит надеть шапку[346].

 
	Поддержание внутреннего баланса в организме называется гомеостазом. Изобретателем этого термина и, как его часто называют, отцом данной дисциплины был гарвардский психолог Уолтер Брэдфорд Кеннон (1871–1945). Кеннон, коренастый мужчина, чья теплая и дружелюбная натура пряталась на фотографиях за мрачным и суровым взглядом, был, без всяких сомнений, гением. И часть его гениальности, видимо, заключалась в умении убеждать других людей совершать во имя науки безрассудные и неприятные вещи. Когда ему захотелось узнать, почему у нас урчит в животе, когда мы голодны, он внушил студенту по имени Артур Л. Уошберн, что тот должен научиться преодолевать рвотный рефлекс, чтобы ему в горло можно было сунуть резиновый шланг и опустить в желудок. На кончике шланга был шарик, надув который, они измеряли сокращения, вызываемые чувством голода. Уошберн целый день занимался своими делами: ходил на лекции, работал в лаборатории, выполнял поручения, а шарик тем временем то неприятно раздувался, то сжимался, и люди таращились на Артура из-за непонятных звуков и трубки, торчащей изо рта.
 	Других студентов Кеннон уговорил согласиться на рентген во время еды, чтобы он мог посмотреть, как пища путешествует изо рта в пищевод и дальше по пищеварительной системе. Таким образом Кеннон стал первым человеком, увидевшим в действии перистальтику – мышечное проталкивание еды через пищеварительный тракт. Эти и другие оригинальные эксперименты послужили основой его классического труда «Телесные изменения при боли, голоде, страхе и гневе» (Bodily Changes in Pain, Hunger, Fear, and Rage), который долгие годы был последним словом в физиологии.
 	Интересы Кеннона, казалось, не знали границ. Он стал главным мировым авторитетом в области автономной (вегетативной) нервной системы – то есть всех тех функций, которые тело выполняет автоматически: дыхание, пищеварение, кровообращение, – а также в области плазмы крови. Он провел революционные исследования миндалевидной железы и гипоталамуса, вывел роль адреналина в реакции выживания (именно он сформулировал принцип «Бей или беги»), разработал первые эффективные методы лечения шока и даже нашел время на то, чтобы написать уважаемую и авторитетную статью, посвященную практике вуду[347]. Свободное время он с увлечением посвящал природе. Горный пик в Монтане, где сейчас находится Национальный парк Глейшер, назван горой Кеннон в честь его и его жены – после того как они впервые на него забрались во время медового месяца в 1901 году.
 	В начале Первой мировой войны Кеннон записался добровольцем в подразделение Гарвардского госпиталя, хотя ему уже было сорок пять лет и он был отцом пятерых детей. Два года он провел в Европе, работая полевым врачом. В 1932 году Кеннон излил практически все свои знания и годы исследований в популярную книгу «Мудрость тела» (The Wisdom of the Body), в котором описывал удивительную способность тела к саморегуляции. Шведский физиолог Ульф фон Эйлер продолжил исследования Кеннона в области реакции «Бей или беги» у людей и получил в 1970 году Нобелевскую премию в области физиологии и медицины. Сам Кеннон к тому времени, как важность его работ оценили в должной степени, давно почил, однако сейчас его (ретроспективно) очень превозносят.
 	Чего Кеннон – да и никто другой в те времена – не осознавал, так это того, сколь поразительное количество энергии требуется телу на клеточном уровне, чтобы поддерживать жизнедеятельность. Чтобы выяснить это, потребовался немалый срок, и, когда ответ наконец-то был получен, он поступил не от какого-нибудь могущественного исследовательского института, а от эксцентричного англичанина, который работал практически в одиночку в милом деревенском домике на западе Англии.
 	Сегодня мы знаем, что внутри и снаружи клетку окружают заряженные частицы под названием «ионы». В клеточной мембране между ними – что-то вроде крошечного шлюза, известного как ионный канал. Когда шлюз открыт, ионы пролетают через него – и это вызывает небольшой электрический заряд. Впрочем, слово «небольшой» здесь зависит от точки зрения. Хотя каждое электрическое сокращение производит всего лишь сотню милливольт энергии, в результате получается напряжение в 30 миллионов вольт на метр – примерно такое же, как во вспышке молнии. Если выражаться иначе, у вас в клетках электричества в тысячу раз больше, чем в доме. Вы чрезвычайно, пусть и незаметно, заряжены энергией.
 	Все это вопрос масштаба. Представьте себе, просто для примера, что вы выстрелили мне в живот. Рана выйдет болезненная и очень серьезная. А теперь представьте, как та же самая пуля летит в гиганта высотой в пятьдесят миль. Она даже кожу ему не пробьет. Та же самая пуля, то же самое оружие – просто масштаб другой. Примерно так же обстоит дело с электричеством в клетках.
 	Вещество, ответственное за клеточную энергию, называется аденозинтрифосфатом, или АТФ, и это, возможно, самая важная вещь в вашем теле, о которой вы никогда не слышали. Каждая молекула АТФ подобна крошечной батарейке, которая накапливает энергию, а затем выпускает ее, питая энергией всю деятельность ваших клеток – и не только ваших: она также действует в клетках растений и животных. Химические реакции, протекающие при этом, отличаются изумительной сложностью. Вот одно предложение из учебника по химии, которое описывает часть ее обязанностей:
 	АТФ, будучи полианионной и демонстрируя потенциально хелатную полифосфатную группу, связывает металлические катионы с высокой степенью сродства.
 
	Но для наших целей нам достаточно знать, что бодрость наших клеток очень сильно зависит от АТФ. Каждый день вы производите и используете количество АТФ, равное весу вашего тела, – примерно двести триллионов триллионов молекул[348]. С точки зрения АТФ, вы – просто машина по ее производству. Все остальное в вас – всего лишь побочный продукт. Так как АТФ поглощается практически мгновенно, в каждый отдельно взятый момент существования в вас содержится всего шестьдесят граммов – чуть больше двух унций – этого вещества[349].
 	Чтобы дойти до этого открытия, потребовалось немало времени, и поначалу практически никто в него не поверил. Его автор – Питер Митчелл – был эксцентричен и занимался наукой за свой счет. В начале 1960-х он унаследовал большое состояние от строительной компании «Уимпи» и на эти деньги обустроил в особняке в Корнуолле исследовательский центр. Митчелл носил волосы до плеч и сережку в ухе в те времена, когда такая внешность считалась среди серьезных ученых крайне необычной. Также он отличался удивительной забывчивостью. На свадьбе дочери он подошел к одной гостье и сказал, что явно где-то ее уже видел, но не может вспомнить, где именно.
 	«Я была твоей первой женой», – сообщила ему она[350].
 	Общественность отмахнулась от идей Митчелла, и это неудивительно. Как отметил один историк науки, «в тот момент, когда Митчелл выдвинул свою гипотезу, не существовало ни единого доказательства ее истинности». Но в конце концов его заслуги были признаны, и в 1978 году ему присудили Нобелевскую премию по химии – невероятное достижение для человека, работавшего в домашней лаборатории. По мнению выдающегося британского биохимика Ника Лейна, Митчелл должен быть не менее знаменит, чем Уотсон и Крик.

 
	Закон поверхности тела также предписывает границы наших размеров. Как отметил почти сто лет назад в своем знаменитом эссе «О целесообразности размера» британский ученый и писатель Дж. Б. С. Холдейн, если увеличить рост человека до ста футов (30,5 метра, как у великанов Бробдингнега из «Путешествий Гулливера»), он будет весить 280 тонн. Это в 4600 раз тяжелее обычного человека, но кости его окажутся всего в 300 раз толще, а этого абсолютно недостаточно, чтобы поддерживать такой вес. Одним словом, мы того размера, какого есть, поскольку это единственный размер, какого мы можем быть.
 	Размер тела очень влияет на наши отношения с гравитацией. Вы не могли не замечать, что маленький жучок, упав со стола, приземлится безо всякого ущерба для здоровья и спокойно продолжит свой путь. Это потому, что малые размеры (строго говоря, соотношение поверхности к объему) позволяют ему почти не зависеть от гравитации. Но вот менее известный факт: то же самое (пусть и в другом масштабе) применимо к маленьким людям. Ребенок ростом вполовину меньше вас, упав и ударившись головой, испытает всего 1/32 силы удара взрослого человека. Это одна из причин, почему дети зачастую, к нашей радости, кажутся неуязвимыми[351].
 	Взрослым так не везет. Мало кто может пережить падение с высоты больше 25–30 футов (7–9 метров), хотя бывали и известные исключения; пожалуй, самое знаменитое из них – история британского авиатора времен Второй мировой по имени Николас Алкемейд.
 	На исходе зимы 1944 года, в ходе бомбардировки германской территории, сержант авиации Алкемейд, стрелок хвостовой установки ланкастерского бомбардировщика, оказался в самом буквальном смысле в стесненном положении, когда его самолет был подстрелен вражескими зенитками и загорелся. Хвостовые стрелки на «ланкастерах» не могли носить парашюты – в хвостовой части для них не было места, – и к тому времени как Алкемейд выбрался из своей орудийной башни и дотянулся до парашюта, тот уже был охвачен пламенем и бесполезен. Он решил, что все равно лучше выскочить из самолета, чем погибнуть в огне, поэтому открыл дверцу и вывалился в ночное небо.
 	Он был в трех милях (5 км) над землей и падал со скоростью 120 миль (193 км) в час. «Было очень тихо, – вспоминал Алкемейд годы спустя. – Только шумели самолетные двигатели вдали, и я совсем не ощущал, что падаю. Словно меня подвесили в воздухе». К его большому удивлению, он чувствовал себя мирно и спокойно. Конечно, ему было жаль умирать, но он принял это философски – в конце концов, с военными летчиками такое порой случалось. Ощущения были столь нереальными и расплывчатыми, что Алкемейд впоследствии не был уверен, потерял ли он сознание, но его определенно вернуло к реальности столкновение с ветвями высоких сосен и последующее приземление в сугроб в сидячем положении. В процессе он каким-то образом потерял сапоги, разбил колено и получил несколько ссадин, но во всем остальном остался целехонек.
 	Но экстремальные приключения Алкемейда даже на этом не закончились. После войны он устроился на химический завод в городе Лафборо, регион Мидлендс. Однажды, когда он работал с хлором, у него развязалась маска, мгновенно подвергнув его воздействию смертельной концентрации газа. Он пролежал на полу без сознания пятнадцать минут, прежде чем другие рабочие не нашли его и не оттащили в безопасное место. Алкемейд чудесным образом выжил. Через какое-то время он монтировал трубу; ее прорвало, и он оказался с головы до ног облит серной кислотой. Получил тяжелые ожоги, но опять выжил. Восстановившись после этой неприятности, он вернулся на работу, и вскоре на него с высоты свалился почти трехметровый металлический шест, едва не убив, – но все-таки ему опять удалось выжить. На этот раз, правда, он решил больше не испытывать судьбу. Устроившись на более безопасную работу, продавать мебель, он прожил остаток жизни без несчастных случаев и мирно скончался на собственной постели в возрасте 65 лет, в 1987 году.
 	Нет, я не говорю, что, упав с неба, стоит рассчитывать на выживание, но это случается чаще, чем вы могли бы предположить. В 1972 году стюардесса по имени Весна Вулович пережила падение с 33 000 футов (10 км), когда самолет «Югославских авиалиний» DC-9, на котором она летела, развалился прямо в небе над Чехословакией. А в 2007 году уроженец Эквадора, мойщик окон на Манхэттене по имени Алсидес Морено, упал с высоты 472 футов (144 м), когда под ним развалилась люлька. Его брат, работавший рядом, мгновенно погиб при столкновении с землей, но Алсидес чудесным образом выжил. Короче говоря, человеческое тело порой оказывается на удивление прочным.
 	Кажется, нет такого вызова человеческой выносливости, который не был бы принят. Возьмем случай с Эрикой Нордби, маленькой девочкой из Эдмонтона в канадской провинции Альберта. Она проснулась однажды ночью в разгаре зимы и вышла из дома через неплотно прикрытую дверь. Из одежды на ней были только подгузник и легкая кофточка. Нашли ее несколько часов спустя, и к этому времени сердце малышки не билось уже два часа, но в местной больнице ее осторожно отогрели и чудесным образом вернули к жизни. Она полностью поправилась, и ее, что неудивительно, прозвали Чудо-ребенком. Интересно, что всего пару недель спустя двухлетний мальчик на ферме в Висконсине проделал практически то же самое – и также был благополучно возвращен к жизни, после чего полностью восстановился. Если можно так выразиться, смерть – это последнее, чего хочется нашему телу.
 	Дети гораздо легче переносят сильный холод, чем сильную жару. Их потовые железы развиты не до конца, и они не могут потеть с такой легкостью, как взрослые. Во многом именно поэтому они быстро погибают, брошенные в запертых машинах в теплую погоду. При температуре за окном плюс 30 температура в машине может достигнуть 54 °C, и ни один ребенок этого долго не выдержит. Между 1998-м и августом 2018 года почти восемьсот детей в Соединенных Штатах умерло от перегрева в запертых машинах. Половине из них не было и двух лет. Что удивительно – и, я бы сказал, возмутительно, – при этом законы, запрещающие оставлять в машинах животных, приняты в двадцати девяти штатах США, но только в двадцати одном есть такие законы, касающиеся детей.

 
	Из-за нашей хрупкости нам недоступна большая часть нашей собственной планеты. Земля может показаться в общем и целом благодатным и безобидным местом, но на значительной ее части слишком холодно, или жарко, или сухо, или высоко, чтобы там селиться. Даже с помощью одежды, убежищ и бесконечной изобретательности людям удается жить лишь на двенадцати процентах суши, или, если вместе с океанами, на четырех процентах общей поверхности Земли. Задумайтесь: 96 процентов планеты – не для нас. Это отрезвляет.
 	Тонкость атмосферного слоя определяет максимальную высоту, на которой мы можем жить. Самые высоко расположенные постоянные поселения в мире находятся в Андах, на севере Чили, на горе Ауканкильча, где на высоте 5340 метров (17 500 футов) живут шахтеры, но эта высота, судя по всему, находится абсолютно на границе человеческой выносливости. Сами шахтеры предпочитают каждый день карабкаться еще 460 метров (1500 футов) до места работы, чем спать на высоте 5800 метров (19 000 футов)[352]. Для сравнения: высота горы Эверест – 8850 метров (29 000 футов).
 	На очень большой высоте любое физическое действие становится сложным и изнурительным. Примерно 40 процентов людей на высоте около 4000 метров начинают страдать от горной болезни, и невозможно предсказать, кто падет ее жертвой, потому что это не зависит от физической формы человека. На большой высоте тяжело всем. Фрэнсис Эшкрофт в книге «На грани возможного» рассказывает, как Тенцинг Норгей и Раймон Ламбер во время подъема по Южному седлу горы Эверест в 1952 году за пять с половиной часов продвинулись всего на две сотни метров.
 	На уровне моря красные кровяные тельца составляют около 40 процентов объема вашей крови, но при акклиматизации к высоте их число может вырасти примерно вполовину – впрочем, за это приходится платить. Увеличение числа эритроцитов делает кровь более густой и вялотекущей, отчего сердцу приходится сильнее напрягаться – этого не избегают и те, кто всю жизнь прожил на большой высоте. Жители высокогорных городов, таких как боливийский Ла-Пас (3500 метров, или 11 500 футов над уровнем моря), иногда страдают от болезни Монхе (высотной гипоксии), от которой синеют губы и опухают пальцы рук из-за плохой циркуляции вечно густой крови. Проблема исчезает, когда больные переезжают на меньшую высоту. Поэтому многие люди, страдающие этим недугом, вынуждены жить в изгнании на равнинах, вдали от друзей и родных.
 	В целях экономии давление в салоне самолета обычно удерживается на уровне, эквивалентном высоте 1500–2400 метров (4900–7900 футов), и именно поэтому алкоголь в полете куда раньше ударяет в голову. А уши при приземлении закладывает из-за того, что давление по мере снижения меняется. Если у авиалайнера, который следует на обычной высоте полета в 35 000 футов (10 км), салон внезапно разгерметизируется, то пассажиры и экипаж в течение 8–10 секунд придут в состояние полного замешательства и некомпетентности. Эшкрофт упоминает о случае с пилотом, который потерял сознание из-за того, что замешкался, решив надеть сначала очки, а потом уже кислородную маску. К счастью, второй пилот был в сознании и принял управление самолетом на себя.
 	Один из самых печально известных примеров нехватки кислорода, или, как ее официально называют, гипоксии, произошел в октябре 1999 года, когда американский профессиональный гольфист Пейн Стюарт вместе с тремя деловыми партнерами и двумя пилотами летел на личном самолете «Лирджет» из Орландо в Даллас. Во время полета самолет разгерметизировался, и все на борту потеряли сознание. Последний раз самолет выходил на связь в 9:27 утра, когда пилот сообщил диспетчеру, что поднимется на высоту 39 000 футов (11,9 км). Шесть минут спустя, когда диспетчер снова связался с самолетом, ему уже никто не ответил. Вместо того чтобы повернуть к Техасу, самолет продолжил на автопилоте двигаться на северо-запад, пролетая над центральными штатами. В конце концов топливо закончилось, и он рухнул посреди поля в Южной Дакоте. Все шестеро погибли.
 	Пугающе огромная часть наших сегодняшних знаний о возможностях человека к выживанию получена в ходе экспериментов, которые проводились над военнопленными, заключенными концлагерей и гражданскими лицами в годы Второй мировой войны. В нацистской Германии здоровые пленные подвергались ампутациям, экспериментальным пересадкам конечностей и костных тканей в поиске способов лечения пострадавших во время войны немцев. Русских военнопленных погружали в ледяную воду, чтобы определить, сколько продержатся немецкие пилоты, если их собьют над морем. Других держали обнаженными на морозе по четырнадцать часов – в тех же целях[353].
 	Некоторые эксперименты как будто проводились исключительно из жестокого любопытства. В одном из них в глазные яблоки испытуемому ввели краску, чтобы определить, можно ли навсегда изменить цвет глаз. Многие другие жертвы подвергались воздействию разнообразных ядов и нервно-паралитических газов или были инфицированы малярией, желтой лихорадкой, тифом и оспой. «Вопреки послевоенным оправданиям, – писали Джордж Дж. Аннас и Майкл А. Гродин в книге «Нацистские врачи и Нюрнбергский кодекс» (Nazi Doctors and the Nuremberg Code), – врачей никогда не заставляли проводить эти эксперименты. Они делали их по своей воле»[354].
 	Какими бы чудовищными ни были германские эксперименты, то, что творилось в Японии, переплюнуло их – если не жестокостью, то масштабностью. Под руководством врача по имени Сиро Исии японцы построили огромный комплекс из более чем полутора сотен зданий, раскинувшийся на шести квадратных километрах в маньчжурском городе Харбине. Объявленной целью комплекса стало исследование границ физиологических возможностей человека – всеми возможными способами. Учреждение назвали Отрядом 731.
 	В ходе стандартного эксперимента китайских пленных привязывали к столбам на разном расстоянии от шрапнельной бомбы. Бомба взрывалась, а ученые затем ходили между пленными и аккуратно документировали вид и глубину ранений, а также время, за которое умирали несчастные[355]. В других пленных с той же целью выпускали струю огня из огнемета либо морили голодом, морозили или травили. Некоторых, по непостижимым причинам, расчленяли, пока они были в сознании. Большую часть жертв составляли захваченные в плен китайские солдаты, но Отряд 731 также экспериментировал со специально отобранными пленными из союзных войск – чтобы убедиться, что токсины и нервно-паралитические вещества действуют на европейцев так же, как на азиатов. Когда для экспериментов отряду нужны были беременные женщины или маленькие дети, их просто случайным образом хватали на улицах Харбина. Никто не знает, сколько людей погибло в Отряде 731, но, по подсчетам одного исследования, число доходит до 250 тысяч[356].
 	В результате всех этих экспериментов Япония и Германия к моменту завершения войны оказались впереди планеты всей в понимании вопросов микробиологии, питания, обморожения, ран, нанесенных различными орудиями, и в первую очередь эффекта нервно-паралитических газов, токсинов и инфекционных заболеваний. Хотя многие немцы были арестованы и попали под трибунал за военные преступления, японцы практически все избежали наказания. Большей их части была гарантирована неприкосновенность в обмен на информацию, которой они поделились со взявшими их в плен американцами. Сиро Исии, врача, основавшего Отряд 731 и руководившего им, основательно допросили, после чего ему разрешили вернуться к гражданской жизни.
 	Существование Отряда 731 было тайной, тщательно охраняемой как японскими, так и американскими властями, и она так и осталась бы неизвестной миру, если бы студент из токийского Университета Кэйо не наткнулся на коробку с изобличающими документами в букинистическом магазине и не привлек к ее содержимому внимание широкой общественности[357]. Но к тому времени Сиро Исии уже невозможно было призвать к ответу – он мирно умер во сне в 1959 году, в возрасте 67 лет, после почти пятнадцати лет безмятежной послевоенной жизни.
 
Глава 12
 Иммунная система 

	Иммунитет – самый интересный орган во всем теле.
 Майкл Кинч

I

	Иммунитет – это огромная и несколько сумбурная система, элементы которой встречаются буквально повсюду. Среди них множество вещей, которые у нас обычно с иммунитетом не ассоциируются, вроде ушной серы, кожи и слез. Чужак, пробравшийся через эту внешнюю защиту – а такое удается сравнительно немногим, – тут же напорется на «собственно» иммунные клетки, которые устремятся на него из лимфатических узлов, костного мозга, селезенки, вилочковой железы и других уголков организма.
 	Тут замешано немало разной химии. Если хотите понять, что такое иммунитет, вам придется разобраться в антителах, лимфоцитах, цитокинах, хемокинах, гистамине, нейтрофилах, В-клетках, Т-клетках, NK-клетках, макрофагах, фагоцитах, гранулоцитах, базофилах, интерферонах, простагландинах, плюрипотентных гемопоэтических стволовых клетках и еще множестве всего – и, используя слово «множество», я не преувеличиваю. У некоторых функции пересекаются, другие выполняют сразу несколько функций.
 	Например, интерлейкин-1 не только атакует патогены, но и влияет на сон – возможно, отчасти поэтому при недомогании почти всегда хочется спать. По одной из оценок, в нас функционирует примерно триста разных типов клеток иммунитета, однако профессор иммунологии из Манчестерского университета Дэниел Дэвис считает, что их количество принципиально не поддается исчислению. «Дендритная клетка в коже будет сильно отличаться от такой же клетки, скажем, в лимфатическом узле, так что все слишком запутанно, чтобы разграничивать их по типам», – объясняет он[358].
 	Ко всему прочему, иммунная система каждого человека уникальна, отчего сложнее делать обобщения, понимать их и лечить, когда они дают сбой. Более того, иммунитет не просто борется с болезнетворными бактериями. Ему приходится реагировать на токсины, наркотики, раковые клетки, чужеродные объекты и даже ваш душевный настрой. К примеру, если вы встревожены или выжаты, заработать инфекцию гораздо проще.
 	Защищать организм от заражения – столь безгранично огромная обязанность, что иммунная система иногда ошибается и атакует невинные клетки. Учитывая, сколько проверок иммунные клетки проводят каждый день, ошибок случается на удивление мало. И все же как парадоксально, что наши собственные защитные механизмы столь часто устраивают нам пытку в виде аутоиммунных заболеваний, таких как рассеянный склероз, волчанка, ревматоидный артрит, болезнь Крона и многие другие малоприятные недуги. Примерно пять процентов всех людей страдают тем или иным аутоиммунным заболеванием (для такого неудобного диапазона заболеваний это очень большой процент), и их число растет быстрее, чем наши познания об эффективном лечении[359].
 	«На первый взгляд то, что иммунитет атакует сам себя, – чистое безумие, – говорит Дэвис. – И все же, если задуматься о том, сколько обязанностей у иммунной системы, вы удивитесь, что это не происходит постоянно. Иммунитет беспрерывно обстреливают патогены, которых он никогда прежде не встречал, патогены, быть может, только-только появившиеся на свете, – например, вирусы гриппа, которые постоянно мутируют в новые формы. Получается, иммунная система должна выявлять и побеждать фактически бесконечное число угроз».
 	Дэвис – крупный, но кроткий мужчина лет сорока с небольшим. У него раскатистый смех и счастливый вид человека, который нашел свою нишу в жизни. Он изучал физику в университетах Манчестера и Стратклайда, но в середине 1990-х переехал в Гарвард и решил, что хочет связать себя именно с биологией. По воле случая он оказался в гарвардской иммунологической лаборатории, где его заворожили изящество и сложность иммунной системы, и он с головой окунулся в попытки разгадать ее тайну.
 	Хотя на молекулярном уровне она устроена очень замысловато, все ее элементы стремятся к одной-единственной общей цели: выискивать в теле все, чего там быть не должно, и при необходимости убивать это. Но процесс далеко не прост. Внутри нас живет множество безвредных или даже полезных чужаков, и устранять их – по меньшей мере пустая трата энергии и ресурсов. Так что иммунитету приходится действовать примерно как охранникам в аэропорту, которые просматривают багаж на конвейере и реагируют лишь тогда, когда замечают злой умысел.
 	В основе системы лежат пять типов лейкоцитов: лимфоциты, моноциты, базофилы, нейтрофилы и эозинофилы. Все они важны, но лимфоциты более всего возбуждают интерес иммунологов. Дэвид Бэйнбридж называет лимфоциты «самыми умными клеточками во всем теле» из-за их способности распознавать практически любого вредоносного чужака и организовывать быструю и узконаправленную реакцию[360].
 	Лимфоциты бывают двух основных видов: B-клетки и T-клетки. С буквой B немного странная история: это отсылка к bursa fabricii, или «фабрициевой сумке», – похожему на аппендикс органу у птиц, в котором эти клетки впервые обнаружили[361]. У людей и других млекопитающих фабрициевой сумки нет. Наши B-лимфоциты производятся в костном мозге (англ. bone marrow. – Прим. пер.), но то, что он тоже начинается с B, – чистое совпадение. Связь Т-лимфоцитов с источником не так запутанна. Хотя они вырабатываются в костном мозге, но выделяет их вилочковая железа, или тимус, – небольшой орган в груди, расположенный чуть выше сердца, между легкими.
 	Очень долгое время роль вилочковой железы в организме оставалась абсолютной загадкой, ведь казалось, что она просто набита мертвыми иммунными клетками, – Дэниел Дэвис в своей превосходной книге «Ген совместимости» (The Compatibility Gene) назвал ее «местом, куда клетки уходят умирать». В 1961 году Жак Миллер, молодой франко-австралийский исследователь, работавший в Лондоне, раскрыл секрет вилочковой железы и, совершив это, по выражению медицинского журнала The Lancet, стал «последним человеком, описавшим функцию человеческого органа». Многие задаются вопросом, почему Миллер не был удостоен Нобелевской премии за это открытие.
 	Миллер установил, что тимус служит инкубатором для Т-лимфоцитов[362]. Т-клетки – это что-то вроде элитного корпуса иммунных войск, а мертвые лимфоциты, которые там обнаружились, оказались негодными к службе, так как либо недостаточно успешно выявляли и атаковали чужеродные объекты, либо слишком яро рвались нападать на собственные здоровые клетки организма. Короче говоря, не сдали нормативы.
 	Т-лимфоциты подразделяются на помощников и убийц. Т-киллеры, убийцы, как следует из названия, убивают клетки, в которые проник патоген. Т-хелперы, помощники, стимулируют реакцию других иммунных клеток, в том числе помогают В-клеткам вырабатывать антитела. В Т-клетках памяти хранится описание прежде побежденных чужаков, и потому они могут без промедления активировать иммунную реакцию, обнаружив тот же самый патоген, – это называется приобретенным иммунитетом.
 	Т-клетки памяти необычайно бдительны. Я не заболеваю свинкой потому, что где-то во мне обитают Т-клетки памяти, которые вот уже более шестидесяти лет не дают инфекции разыграться снова. Идентифицировав проникший в организм патоген, они командуют В-клеткам начать выработку белков, известных как антитела, а те атакуют вторгшегося чужака. Антитела – смышленые ребята; они сразу же распознают и изгоняют повторных захватчиков, если те осмеливаются вернуться. Вот почему есть столько болезней, которыми болеешь только раз. Этот же процесс лежит в основе механизма вакцинации. Вакцинация – просто метод стимуляции организма к выработке антител, эффективных против конкретного заболевания, без необходимости сначала им переболеть.
 	Микробы выработали самые разные способы обводить иммунитет вокруг пальца – к примеру, посылая противоречивые химические сигналы или маскируясь под безвредные или даже полезные бактерии. Некоторые инфекционные агенты, например кишечная палочка и сальмонелла, заставляют иммунную систему атаковать не те организмы. Человеческих патогенов множество, и они изо всех сил изобретают новые изощренные способы пробраться в нас. Удивительно не то, что мы иногда болеем, а то, что не болеем куда чаще. К тому же иммунитет не только убивает чужеродные клетки, в его обязанности входит также убивать наши собственные клетки, когда они начинают чудить – например, становятся раковыми.
 	Воспаление – это, по сути, жар битвы, в которой тело защищает себя от нападения. Кровеносные сосуды в непосредственной близости от раны расширяются, пригоняя туда побольше крови, которая приносит с собой белые кровяные тельца для борьбы с патогенами. От этого ткани опухают, увеличивается давление на окружающие нервы, участок становится болезненно чувствительным. В отличие от красных кровяных телец, белые способны покидать кровоток и путешествовать по окружающим тканям, словно патруль, прочесывающий джунгли. Натыкаясь на чужака, они открывают атаку химическими веществами группы цитокинов – именно от них вас мутит и лихорадит, когда тело борется с инфекцией. Вы чувствуете себя кошмарно не из-за инфекции, а из-за того, как организм себя защищает. Гной, который сочится из раны, – это просто мертвые лейкоциты, которые отдали свои жизни, защищая вас.
 	Воспаление – штука заковыристая. Чересчур сильное разрушит соседние ткани и приведет к ненужным страданиям, но слишком слабое не сумеет остановить инфекцию. Вышедшее из-под контроля воспаление связывают с самыми разными болезнями, от диабета и Альцгеймера до инфарктов и инсультов. «Иногда, – объяснил мне Майкл Кинч, иммунолог из Университета Вашингтона в Сент-Луисе, – иммунитет так себя накручивает, что активирует всю свою защиту и запускает все имеющиеся ракеты, – это называется гиперцитокинемией, или цитокиновым штормом. Вот он-то и убивает. Цитокиновый шторм раз за разом всплывает во многих пандемиях, но еще и в таких случаях, как анафилактическая реакция на укус пчелы».
 	В нашем понимании многих процессов, происходящих в иммунной системе на клеточном уровне, по-прежнему полно пробелов. Немалую их часть мы не понимаем вовсе. Во время моего визита в Манчестер Дэвис пригласил меня к себе в лабораторию, где несколько постдокторантов сидели, скрючившись перед экранами компьютеров, поглощенные изучением изображений с микроскопов очень высокого разрешения. Постдок по имени Джонатан Уорбойс показал мне, что́ они только что обнаружили – белковые колечки, рассыпанные по поверхности клетки, будто иллюминаторы. Никто за пределами этой лаборатории никогда раньше их не видел.
 	«Ясно, что они образовались неспроста, – сказал Дэвис, – но почему, мы пока не знаем. Выглядит внушительно, но причина может оказаться пустяковой. Мы просто не знаем. До того как мы сумеем в этом разобраться, может пройти четыре-пять лет. Именно это делает науку интересной и одновременно сложной».

 
	Если у иммунитета есть святой покровитель, то это, без всякого сомнения, Питер Медавар, один из величайших британских ученых двадцатого века и, пожалуй, самый яркий из них. Он родился в 1915 году в семье ливанца и англичанки. Жили они в Бразилии, где его отец вел дела, однако, еще когда Медавар был ребенком, семья переехала в Англию. Медавар был высок, красив и подтянут. Макс Перуц, один из современников ученого, описывал его так: «Полный жизни, общительный, любезный, блистающий в любой беседе, отзывчивый, беспокойный и необычайно амбициозный». Стивен Джей Гулд назвал его «самым умным человеком, с которым я когда-либо был знаком». Хотя Медавар учился на зоолога, его имя обессмертила работа с людьми во время Второй мировой войны.
 	Летом 1940 года Медавар с женой и маленькой дочкой сидели у себя в саду в Оксфорде, наслаждаясь послеполуденным солнышком, как вдруг у них над головами раздались хлопки глохнущих двигателей самолета; подняв глаза, они увидели, как с небес падает бомбардировщик Королевских ВВС Великобритании. Он рухнул, объятый пламенем, всего в двухстах ярдах от их дома. Один из членов экипажа выжил, но получил ужасные ожоги.
 	Через пару дней армейские врачи попросили Медавара осмотреть молодого летчика – без сомнения, к вящему удивлению ученого, который ведь был зоологом. Однако он занимался изучением антибиотиков и все-таки имел шанс помочь. Это стало началом замечательно продуктивного сотрудничества, которое в конце концов обеспечило ему Нобелевскую премию.
 	Врачей особенно тревожила проблема трансплантации кожи. Всякий раз, когда кожу брали у одного человека и пересаживали другому, она сначала приживалась, но вскоре стремительно увядала и отмирала. Медавар тут же этим заинтересовался – он не мог понять, зачем телу отвергать нечто столь очевидно полезное:
 	Какой бы медицинской целесообразностью и, быть может, даже критической необходимостью ни сопровождалась трансплантация, тело обходится с кожным гомотрансплантатом так, будто бы это зараза, лекарство от которой – уничтожение[363].
 
	«Считалось, что проблема – в самой операции, что, если бы хирурги сумели усовершенствовать методику, все бы наладилось», – рассказывает Дэниел Дэвис. Но Медавар догадался, что причина более глобальна. Когда они с коллегами делали повторную пересадку кожи, та всякий раз отторгалась еще быстрее. Впоследствии Медавар выяснил, что иммунная система очень рано учится не атаковать свои собственные нормальные, здоровые клетки. Как объяснил мне Дэвис,
 	он обнаружил, что если мышь приучить к коже другой мыши в раннем возрасте, то, когда она вырастет, ей можно будет пересадить кожу второй мыши. Иными словами, он обнаружил, что организм учится тому, что он такое – и что не нужно атаковать, – в юности. Одной мыши можно пересадить кожу другой, если мышь-реципиент в раннем возрасте приучили не отторгать ее.
 
	Этот момент озарения спустя годы принес Медавару Нобелевскую премию. Как отметил Дэвид Бэйнбридж, «хотя сегодня мы считаем это само собой разумеющимся, но внезапное слияние трансплантации и иммунологии было поворотным моментом в медицинской науке. Оно рассказало нам, что такое иммунитет на самом деле».
 II

	За два дня до Рождества 1954 года юный двадцатитрехлетний Ричард Херрик из Мальборо, штат Массачусетс, оказался на грани гибели из-за отказа почек, но ему спасли жизнь, сделав первым в мире реципиентом пересаженной почки. Ричарду необычайно повезло, потому что у него был однояйцевый близнец Рональд, а значит – идеально совместимый донор ткани[364].
 	И все же никто никогда еще не отваживался на что-то подобное, и лечащие врачи Херрика не знали, как все обернется. Определенно существовала возможность того, что умрут оба брата. Как много лет спустя говорил глава команды хирургов доктор Джозеф Мюррей, «никто из нас еще никогда не просил здорового человека пойти на такой риск исключительно ради кого-то другого».
 	К счастью, все вышло лучше, чем они смели надеяться, – можно сказать, почти сказочно хорошо. Ричард Херрик не только пережил операцию и вернул себе здоровье, но еще и женился на ухаживавшей за ним медсестре, которая родила ему двоих детей. Он прожил еще восемь лет, и лишь тогда гломерулонефрит, бывший первопричиной его бед, вернулся и убил его. Что же до Рональда, то он прожил с одной оставшейся почкой пятьдесят шесть лет. Оперировавший Херрика доктор Джозеф Мюррей в 1990 году был удостоен Нобелевской премии по физиологии и медицине – хотя в основном за более поздние свои труды на ниве иммуносупрессии.
 	Однако из-за осложнений, вызываемых отторжением, большинство других попыток трансплантации терпели неудачу. За следующие десять лет пересадку почки сделали 211 людям, но большинство из них прожили не более нескольких недель, если вообще пережили операцию. Год протянули всего шестеро – и то в большинстве случаев потому, что донором тоже был близнец. Лишь после обнаружения в образце почвы, случайно привезенном из отпуска в Норвегии (как вы помните из главы седьмой), чудо-лекарства циклоспорина пересадка органов начала превращаться в рутинную операцию.
 	За последние несколько десятилетий сфера трансплантационной хирургии достигла захватывающих результатов. Сегодня в Соединенных Штатах, например, из 30 000 человек, которым каждый год делают пересадку органов, более 95 процентов еще живы через год после операции, а 80 процентов – через пять лет. Печально лишь то, что спрос на органы существенно превышает предложение. К концу 2018 года в очереди на трансплантацию в США находилось 114 000 человек. Каждые десять минут список пополняется; двадцать человек в день умирают, не дождавшись донорского органа. Люди на диализе в среднем живут еще восемь лет, но пересадка увеличила бы этот прогноз до двадцати трех[365].
 	Примерно треть почек отдают живые люди (обычно близкие родственники), но все остальные пересаженные органы берут у скончавшихся доноров, и вот тут-то начинаются загвоздки. Человеку, которому нужен новый орган, приходится надеяться лишь на то, что донор погиб при обстоятельствах, пощадивших здоровый, пригодный для использования орган, что он нужного размера, что жертва не слишком далеко и что за дело вовремя возьмутся две команды хирургов-специалистов: одна нужна, чтобы удалить орган у донора, а другая – чтобы пересадить его реципиенту.
 	Средний срок ожидания трансплантации почки в США сегодня составляет 3,6 года (в 2004-м эта цифра равнялась 2,9 года), но многие не могут ждать так долго. Примерно 7000 человек в год в США погибают, не успев дождаться пересадки. В Британии – где-то 1300. (Обе страны используют собственные критерии подсчета, так что эти цифры нельзя сравнивать непосредственно.)
 	Одним из возможных решений этой проблемы было бы использовать трансплантат, взятый у животных[366]. Органы свиней можно выращивать до нужного размера, а потом забирать при необходимости. Операции по пересадке могли бы стать плановыми, а не рассматриваться как нечто чрезвычайное. В принципе, это замечательное решение, но на практике оно ставит перед нами две фундаментальные проблемы. Одна из них заключается в том, что органы животного другого вида провоцируют бурный иммунный ответ (если ваша иммунная система хоть в чем-то уверена, так это в том, что свиной печени внутри вас не место), а вторая – свиньи кишат так называемыми эндогенными ретровирусами свиней (англ. porcine endogenous retroviruses, сокращенно PERV), способными заразить любого человека, в которого попадут. Есть повод надеяться, что обе проблемы в ближайшем будущем будут решены, что преобразит судьбы тысяч людей по всему миру.
 	Существует еще одна не менее сложная проблема: иммунодепрессанты не слишком полезны – по нескольким причинам. Для начала, они влияют на всю иммунную систему, а не только на пересаженный участок, так что пациент навсегда становится уязвим для инфекций и раковых заболеваний, с которыми нормальный иммунитет успешно борется. А еще эти лекарства могут быть токсичными.
 	К счастью, большинству из нас пересадка никогда не понадобится, но иммунная система может выкинуть еще немало фокусов. В общей сложности у людей замечено около пятидесяти видов аутоиммунных заболеваний, и их число растет[367]. Взять хотя бы болезнь Крона, набирающее обороты воспалительное заболевание желудочно-кишечного тракта. До 1932 года, когда врач из Нью-Йорка Баррил Крон описал его в статье для «Журнала Американской медицинской ассоциации», о его существовании даже известно не было[368], [369]. В тот период болезнь Крона поражала одного человека из пятидесяти тысяч. Потом – одного из десяти тысяч, а следом – из пяти. Сегодня это число составляет примерно одного человека на две с половиной сотни и продолжает расти. Почему так случилось, никто объяснить не может. Дэниел Либерман предполагает, что именно чрезмерное использование антибиотиков и последовавшее обеднение микробных резервов, быть может, сделали нас более восприимчивыми ко всем аутоиммунным заболеваниям, но признает, что «причины остаются туманными»[370].
 	Не менее поразительно то, что аутоиммунные заболевания – жуткие сексисты. Женщины в два раза чаще мужчин заболевают рассеянным склерозом, в десять раз – волчанкой, в пятьдесят – воспалением щитовидной железы, известным как тиреоидит Хашимото. В целом 80 процентов всех аутоиммунных заболеваний выявляются у женщин. Предполагаемый виновник – гормоны, но почему женские гормоны сбивают иммунную систему с толку, а мужские – нет, абсолютно неясно[371].
 	Самая широкая и во многих отношениях самая загадочная и несговорчивая категория иммунных расстройств – это аллергии. Аллергия представляет собою просто-напросто некорректную реакцию организма на обычно безвредный чужеродный объект. Сама концепция, кстати, на удивление нова. В английском языке слово «аллергия» (тогда его писали еще allergie, а не allergy, как сейчас) впервые появилось в «Журнале Американской медицинской ассоциации» всего чуть более века назад. И все же аллергия стала истинным бичом современности. Примерно у половины людей, по их собственному заявлению, аллергия по крайней мере на что-то одно, причем немалый процент заявляет о реакции на множество аллергенов (в медицинских терминах это называется «атопия»)[372].
 	Статистика распространенности аллергических заболеваний у населения мира варьируется от 10 до 40 процентов, причем ее уровень тесно связан с экономическими показателями. Чем богаче страна, тем больше аллергиков среди граждан. Почему так вредно быть богатым, никто не знает. Возможно, что люди из обеспеченных, урбанизированных государств больше подвержены воздействию загрязнения среды – есть данные о том, что наличие в атмосфере оксидов азота из дизельного топлива совпадает с распространенностью аллергий, – или, быть может, более частое использование антибиотиков в богатых странах прямо или косвенно повлияло на иммунный ответ местных жителей. Другими сопутствующими факторами могут быть недостаток физической активности и высокие показатели ожирения. Насколько можно судить, у аллергии нет строгой генетической специфики, однако гены могут повысить восприимчивость к определенным аллергенам. Если у обоих ваших родителей аллергия на один и тот же возбудитель, шанс, что вы тоже будете на него реагировать, составляет 40 процентов. Иными словами, вероятность повышается, но не становится неизбежностью.
 	Большинство аллергий просто доставляют дискомфорт, но некоторые могут быть опасными для жизни. Каждый год в Америке примерно 700 человек умирают от анафилаксии – это официальное название крайне тяжелой аллергической реакции, которая часто сопровождается затруднением дыхания. Анафилактический шок чаще всего вызывают антибиотики, продукты питания, укусы насекомых и латекс – именно в таком порядке. Некоторые люди необычайно чувствительны к определенным материалам. Доктор Чарльз А. Пастернак в своей книге «Молекулы внутри нас» (The Molecules Within Us) рассказывает о случае, когда ребенка, летевшего на самолете, пришлось госпитализировать на двое суток, потому что пассажир за два ряда от него ел арахис. В 1999 году аллергия на арахис была лишь у 0,5 % детей; сегодня, неполных двадцать лет спустя, этот показатель вырос вчетверо.
 	В 2017 году Национальный институт изучения аллергии и инфекционных заболеваний США объявил, что лучший способ побороть или свести к минимуму аллергию на арахис – это не ограждать маленьких детей от него, как считалось многие десятилетия, а, наоборот, давать им арахис в небольших количествах, чтобы приучить к нему организм[373]. Другие авторитетные ученые заметили, что предлагать родителям ставить опыты на собственных детях – не слишком удачная идея и что любую подобную адаптацию следует проводить исключительно под пристальным наблюдением специалистов.
 	Самым распространенным объяснением вспышки аллергий является широко известная «гигиеническая гипотеза», которую выдвинул в 1989 году в короткой статье для «Британского медицинского журнала» (Journal of the American Medical Association) эпидемиолог из Лондонской школы гигиены и тропической медицины Дэвид Стрейчен (хотя он не использовал термин «гигиеническая гипотеза» – тот появился позже). В очень общем виде она заключается в том, что сегодняшние дети из развитых стран растут в намного более чистой среде, чем прошлые поколения, и потому не вырабатывают такой устойчивости к инфекции, как те, кто более тесно контактирует с грязью и паразитами[374].
 	Однако в гигиенической гипотезе есть одна-две загвоздки. Например, существенный рост числа аллергиков по большей части начался в 1980-х, а условия жизни изменились намного раньше, поэтому одной только гигиеной его объяснить нельзя. В наши дни первоначальную гипотезу во многом вытеснила более глобальная ее версия, известная как «гипотеза старых друзей». Она гласит, что наша восприимчивость к аллергенам зависит не только от контакта с ними в юном возрасте, но и от кумулятивных изменений в образе жизни человека еще с самого периода неолита.
 	Так или иначе, все сводится к тому, что мы вообще не знаем, зачем существуют аллергии. В конце концов, способность умереть от прикосновения к крошечному семечку – не слишком очевидное эволюционное преимущество. Поэтому причина такой необычайной чувствительности у некоторых людей остается загадкой – одной из множества.
 	Распутывание хитросплетений работы иммунитета – это гораздо больше, чем просто зарядка для ума. Использование собственной иммунной защиты организма для борьбы с заболеваниями – иными словами, иммунотерапия – в перспективе может преобразить целые отрасли медицины. В частности, в последнее время значительный интерес вызывают два подхода. Один из них – чекпойнт-ингибиторы. Общая мысль такова: иммунная система запрограммирована устранять проблему – например, убивать инфекцию, – а потом отступать. В этом смысле она слегка напоминает бригаду пожарных. Потушив пламя, незачем поливать водой угли, поэтому существуют внутрисистемные сигналы, которые командуют ей сворачиваться и возвращаться в пожарную часть, ожидая нового кризиса.
 	Раковые клетки научились пользоваться этим и испускать собственные стоп-сигналы, вводя иммунную систему в ложное состояние покоя. Чекпойнт-ингибиторы просто прерывают подачу стоп-сигналов. Такой метод лечения творит чудеса при определенных видах рака – некоторые люди с поздними стадиями меланомы, стоявшие на краю гибели, вышли в стойкую ремиссию[375], – но по причинам, которые нам пока еще не совсем понятны, срабатывает он лишь иногда. А еще у него бывают серьезные побочные эффекты.
 	Второй подход – это адаптивная клеточная терапия с помощью химерных антигенных рецепторов (англ. chimeric antigen receptors, или CAR). Этот метод лечения примерно так же запутан и технически сложен, как его название, но в самом общем смысле он предусматривает генетическую коррекцию Т-лимфоцитов больного и возвращение их в организм, после чего они обретают способность атаковать и убивать раковые клетки. Этот механизм отлично справляется с некоторыми лейкозами, однако убивает не только раковые клетки, но и здоровые лейкоциты, таким образом повышая уязвимость пациента к инфекциям.
 	И все же, пожалуй, главной проблемой этих методов лечения является их стоимость. Адаптивная клеточная терапия, к примеру, обойдется едва ли не в 500 000 долларов (380 000 фунтов) на пациента. «И что же нам делать, – вопрошает Дэниел Дэвис, – вылечить горстку богачей, а всем остальным сказать, что лекарства нет?» Но это, конечно, уже совсем другая история.
 
Глава 13
 Глубокий вдох: легкие и дыхание 

	Я говорю, что имею обыкновение пускаться в плавание всякий раз, как туманится мой взгляд и легкие мои дают себя чувствовать.
 Герман Мелвилл. «Моби Дик»(перевод Инны Бернштейн)

I

	Тихо и ритмично, во сне и бодрствуя, как правило, безотчетно, вы каждый день вдыхаете и выдыхаете примерно 20 000 раз, тихо перерабатывая около 12 500 литров воздуха – в зависимости от ваших размеров и уровня физической активности. Это примерно 7,3 миллиона вдохов-выдохов между днями рождения и около 550 миллионов за всю жизнь.
 	Дыхание, как и любая другая система в живой природе, поражает истинно фантастической статистикой. Всего за один вдох вы поглощаете около 25 секстиллионов (2,5 на 10=22) молекул кислорода – столько, что, очень возможно, за день успеете вдохнуть как минимум одну молекулу, побывавшую в каждом из когда-либо живших на планете людей[376]. А каждый человек на Земле с этого момента и до того, как потухнет Солнце, периодически будет вдыхать частицу вас. На атомном уровне мы в каком-то смысле вечны.
 	У большинства из нас эти молекулы льются в организм через ноздри (англ. nostrils, но анатомы по какой-то невразумительной причине предпочитают слово nare). Оттуда воздух проходит по самому загадочному участку головы – придаточным пазухам (околоносовым синусам). В пропорции к общему объему головы синусы занимают огромную площадь – и никто из нас не в курсе почему.
 	«Синусы вообще странные, – сказал мне Бен Олливер из Ноттингемского университета и Королевского медицинского центра. – Это просто пещеристые пространства в голове. Если бы они не отнимали столько места, можно было бы уместить в голову куда больше серого вещества». На самом деле они не совсем пусты, а скорее испещрены сложной сетью костей, которая, как считается, каким-то образом помогает нам эффективно дышать. Есть от них какая-то функциональная польза или нет, но они определенно доставляют владельцам немало неприятностей. Каждый год синуситом заболевает 35 миллионов американцев, и примерно 20 процентов всех рецептов на антибиотики выписывается людям с подобными заболеваниями (несмотря на то что проблемы с пазухами почти всегда имеют вирусную природу и антибиотиками их не устранить)[377].
 	Любопытно, что у вас течет из носа в прохладную погоду по той же причине, почему по окнам ванной в прохладную погоду течет вода. В случае с носом теплый воздух из легких встречается с холодным воздухом, поступающим в ноздри, и в результате из носа капает конденсат.
 	Легкие прекрасно умеют очищаться. По одним подсчетам, средний городской житель вдыхает в день примерно 20 миллиардов чужеродных частиц: пыль, промышленные загрязнители, пыльцу, споры грибов – одним словом, все, что болтается в воздухе. Многие из этих веществ могли бы вызвать серьезное заболевание, но этого, как правило, не происходит, потому что тело чаще всего умело справляется с враждебными чужаками. Если вторгшаяся частица крупна или особенно надоедлива, вы практически всегда избавляетесь от нее с помощью кашля или чихания (зачастую в процессе превращая ее в проблему для кого-то другого). Если она слишком мала, чтобы вызвать такую бурную реакцию, то, скорее всего, осядет на слизи, покрывающей носовые каналы, либо будет поймана бронхами в легких. Эти крошечные воздухоносные пути выстланы миллионами и миллионами ресничек, которые работают как лопасти (только движутся с бешеной скоростью, шестнадцать раз в секунду) и выбрасывают чужие частицы обратно в горло, откуда те направляются в желудок и растворяются там соляной кислотой. Если какие-то частицы все-таки умудряются прорваться сквозь этот волнующийся лес, их встретят маленькие ненасытные машинки под названием «альвеолярные макрофаги», которые их проглотят. Несмотря на все это, периодически патогены таки прорываются в организм и вызывают болезнь. От этого, конечно, никуда не денешься.
 	Только недавно ученые обнаружили, что чихание выжимает человека гораздо сильнее, чем предполагалось раньше. Как сообщает журнал Nature, команда под руководством профессора Лидии Буруибы из Массачусетского технологического института рассмотрела процесс чихания внимательней, чем кто-либо в истории, и обнаружила, что капли влаги отлетают на расстояние до восьми метров, а прежде чем плавно опуститься на ближайшую поверхность, около десяти минут висят в воздухе[378]. С помощью ультразамедленной съемки они также выяснили, что чих – это не сгусток капель, как всегда считалось, а, скорее, широкая полоса – что-то вроде жидкой пленки, – которая разбивается о ближайшие поверхности. И это еще раз доказывает (хотя кого еще нужно в этом убеждать), что не стоит стоять рядом с чихающим человеком. Есть интересная теория о том, что формация капель в чихе зависит от погоды и температуры, – возможно, этим объясняется то, почему грипп и простуды более распространены в холодное время года. Хотя почему инфицированные капли более заразны, когда мы до них дотрагиваемся, чем когда вдыхаем (или получаем при поцелуе), все равно непонятно. Кстати, формальное название акта чихания – стернутация.
 	Легкие вместе весят примерно 1,1 кг и занимают больше места в груди, чем вы, пожалуй, предполагаете. Они начинаются в районе шеи, а кончаются – в районе грудины. Мы обычно думаем, что они расширяются и сжимаются независимо, как меха, но на самом деле им очень сильно помогает одна из наименее признаваемых мышц в организме – диафрагма. Диафрагма – изобретение млекопитающих, причем очень хорошее. Она оттягивает легкие снизу и таким образом помогает им работать с большей мощностью. Привносимая диафрагмой повышенная респираторная эффективность позволяет транспортировать больше кислорода к мышцам, что сделало нас сильнее, а также к мозгу, что сделало нас умнее.
 	Эффективности также способствует небольшая разница в давлении воздуха между внешним миром и пространством вокруг легких, известным как плевральная полость. Воздушное давление в груди меньше атмосферного, что помогает сохранять легкие в расширенном состоянии. Если в грудь попадает воздух – допустим, из-за колотой раны, – разница исчезает и легкие сжимаются до трети своего обычного размера.
 	Дыхание – одна из немногих автономных функций, которые мы можем сознательно контролировать, пусть и лишь в определенной степени. Глаза можно держать закрытыми сколько угодно, но дыхание задержать вы сумеете только до того момента, пока автономная система не вступит снова в игру и не заставит вас дышать. Интересно, что дискомфорт, ощущаемый при слишком долгой задержке дыхания, вызывается не нехваткой кислорода, а накоплением углекислого газа. Именно поэтому первое, что вы делаете, перестав его задерживать, – это выдыхаете. Можно было бы подумать, что организм больше нуждается в поступлении свежего воздуха, чем освобождении от застойного, но нет. Организм настолько не выносит СО2, что спешит избавиться от него прежде, чем пополнить запасы кислорода.
 	У людей не слишком хорошо получается задерживать дыхание – да и вообще дышим мы неэффективно. Наши легкие могут удерживать около шести литров воздуха, но обычно мы вдыхаем всего примерно пол-литра за раз, так что простор для совершенствования есть[379]. Самая долгая добровольная задержка дыхания у человека, 24 минуты и 3 секунды, – это рекорд, который в феврале 2016 года поставил испанец Алеш Сегура Вендрелл в барселонском бассейне. Однако у него это получилось лишь потому, что он заранее подышал чистым кислородом, а потом неподвижно лежал на воде, чтобы свести к минимуму энергетические затраты.
 	Если сравнивать его результат с большинством водных млекопитающих, он совсем не впечатляет. Некоторые тюлени могут оставаться под водой два часа. Большинство из нас не продержится больше минуты, а иные и того меньше. Даже знаменитые японские ныряльщицы за жемчугом, известные как ама, обычно остаются под водой не дольше двух минут (хотя ныряют за день больше ста раз).
 	В общем и целом смастерить легкое совсем не легко. Если вы взрослый среднего размера, у вас примерно двадцать квадратных футов (2 квадратных метра) кожи, но при этом около 1000 квадратных футов (93 квадратных метра) легочной ткани, в которой содержится около 1500 миль (2400 км) воздуховодных путей[380]. Упаковать столь объемный дыхательный аппарат в скромное пространство груди стало весьма ловким решением серьезной проблемы эффективной доставки кислорода к миллиардам клеток. Без него мы, пожалуй, были бы как ламинарии – десятки метров в длину, но все клетки у самой поверхности, чтобы облегчить кислородный обмен.
 	Учитывая то, насколько дыхание – сложный процесс, неудивительно, что с легкими бывает множество проблем. А что, пожалуй, удивительно – так это то, сколь мало мы порой понимаем об истоках этих проблем. Особенно если дело касается астмы.
 II

	Если вам вдруг придется выбирать человека на роль образцово-показательного больного астмой, вы не отыщете варианта лучше, чем французский писатель Марсель Пруст (1871–1922). С другой стороны, Пруст подошел бы на роль образцово-показательного больного огромным количеством недугов, ведь они у него имелись в чрезвычайном изобилии. Он страдал от бессонницы, несварения желудка, болей в спине и мигреней, повышенной утомляемости, головокружений и черной меланхолии. Однако прежде всего Пруст был заложником астмы. Первый приступ он пережил в девятилетнем возрасте, и всю оставшуюся жизнь болезнь неотступно его преследовала. От связанных с нею страданий у него развилась острая бактериофобия. Прежде чем вскрыть конверт, он просил помощника поместить его в запечатанную коробку, где письмо в течение двух часов подвергалось воздействию паров формальдегида. Из любой точки земного шара он посылал своей матери ежедневные детальные отчеты о сне, работе легких, психическом состоянии и функции кишечника. Как вы уже заподозрили, он был слегка озабочен состоянием своего здоровья[381].
 	И хотя некоторые из его проблем, пожалуй, носили слегка ипохондрический характер, астма была самой настоящей. Отчаянно желая исцелиться, Пруст подвергал себя бесконечным (и безуспешным) клизмам, делал инъекции морфина, опиума, кофеина, амила, трионала, валерианы и атропина, курил медицинские сигареты, вдыхал пары креозота и хлороформа, вытерпел более сотни болезненных процедур введения в нос катетеров, сидел на молочной диете, отключил свой дом от газового снабжения и все свободное время проводил на свежем воздухе в курортных городах и горных санаториях. Ничего не помогло. Его измученные легкие сдали, и он умер от пневмонии осенью 1922-го в возрасте всего 51 года.
 	Во времена Пруста астма была редким и плохо изученным заболеванием. В наше время она гораздо более распространена и все еще плохо изучена. Во второй половине XX века произошел резкий скачок количества заболеваний астмой во всех развитых странах, и никто не знает почему. На сегодняшний день в мире насчитывается 300 миллионов больных астмой – около 5 процентов взрослых и 15 процентов детей в тех странах, где их количество старательно измеряется, хотя пропорции могут сильно варьироваться от региона к региону, от страны к стране и даже от города к городу. Так, в Китае город Гуанчжоу сильно загрязнен, в то время как соседний Гонконг считается относительно чистым, поскольку там мало промышленных предприятий и много свежего воздуха – он находится на море. Тем не менее в Гонконге уровень заболеваемости астмой насчитывает 15 процентов, а в сильно загрязненном Гуанчжоу – всего три процента, хотя можно было бы предположить наоборот. И никто не в состоянии объяснить почему.
 	В общем и целом среди детей астма более распространена у мальчиков, чем у девочек, однако после полового созревания ей больше болеют девочки, чем мальчики. Больных астмой больше среди черных, чем среди белых (в общем, но не везде), и среди городских жителей больше, чем среди сельских. В случаях детской заболеваемости она четко ассоциируется с ожирением и лишним весом – дети, страдающие от ожирения, чаще болеют астмой, но у детей с весом ниже нормы она протекает тяжелее. Самый высокий уровень заболеваемости – в Соединенном Королевстве, где за последний год симптомы проявились у 30 % детей. А самый низкий уровень наблюдается в Китае, Греции, Грузии, Румынии и России – всего три процента. Все англоговорящие нации мира имеют высокий процент заболеваемости, равно как и латиноамериканские страны. От астмы нет лекарства, хотя примерно в 75 % случаев детской заболеваемости симптомы сходят на нет к совершеннолетию. Никто не знает ни о том, как или почему это происходит, ни о том, почему это не происходит с невезучим меньшинством. На самом деле в том, что касается астмы, никто вообще толком ничего не знает.
 	Астма (название происходит от греческого слова «задыхаться») стала не только более распространенной, но и чаще приводит к смертельному исходу – зачастую достаточно внезапно. Из детей, погибших в период с 1959 по 1966 год в Великобритании, процент умерших от астмы подскочил с 1 до 7,2 – и подобное увеличение наблюдалось также в Ирландии, Норвегии, Австралии и Новой Зеландии. Это было связано с побочными эффектами от лекарств, которые в тот период активно прописывали от астмы в этих странах. Как только использование этих лекарств сократилось, упал и уровень смертей. И все равно астма остается четвертой по величине причиной детской смертности в Британии[382].
 	В Соединенных Штатах между 1980 и 2000 годами уровень заболеваемости астмой увеличился вдвое, а количество госпитализаций, связанных с этой болезнью, – втрое, что означает, что астма стала не только более распространенной, но и более серьезной. Подобный же рост наблюдается в большинстве развитых стран – в Скандинавии, Австралии, Новой Зеландии, некоторых относительно богатых областях Азии, но, что любопытно, не везде. В Японии, например, заметного роста заболеваемости астмой не произошло[383].
 	«Возможно, вы думаете, что астму вызывают пылевые клещи, кошки, химикаты, сигаретный дым или загрязнение воздуха, – говорит Нил Пирс, профессор эпидемиологии и биостатистики в Лондонской школе гигиены и тропической медицины. – Я потратил на изучение астмы тридцать лет, и главным моим достижением стало доказательство того, что практически ни один из обычно подозреваемых факторов на самом деле астму не вызывает. Они могут спровоцировать приступ, если она у вас уже есть, но не служат причиной самого заболевания. Мы практически ничего не знаем об истинных ее причинах. И ничего не можем сделать, чтобы ее предотвратить».
 	Пирс, родившийся в Новой Зеландии, – один из главных мировых авторитетов в вопросах распространения астмы, но попал он в свое время в эту область случайно и довольно-таки поздно. «Когда мне было чуть за двадцать, я заболел бруцеллезом, – рассказывает он. (Это бактериальная инфекция, жертвы которой постоянно чувствуют себя больными гриппом.) – И это заставило меня сменить карьерную стезю, Я из Веллингтона, а бруцеллез в городах встречается редко, поэтому врачи три года не могли его диагностировать. И вот что иронично: как только они выяснили, в чем дело, я исцелился всего за две недели, пропив курс антибиотиков». И хотя к тому времени Пирс уже окончил с отличием математический факультет, он упустил свой шанс поступить на медицинский, поэтому расстался с мыслью получать дальше высшее образование и два года проработал водителем автобуса и рабочим на заводе.
 	И только по чистой случайности, в поисках более интересной работы, он устроился специалистом по биостатистике в Веллингтонскую медицинскую школу. Оттуда он проделал путь до должности директора Центра исследований народного здравоохранения в Университете Мэсси в Веллингтоне. Его интерес к эпидемиологии астмы возник после резкого скачка неожиданных смертей среди юных астматиков. Пирс вместе с коллегами обнаружил причину этого скачка – аэрозоль под названием «фенотерол» (он не имеет никакого отношения к печально известному опиоиду фентанилу). Это стало началом длительной работы с астмой, хотя сейчас она представляет собой лишь один из его многочисленных интересов. В 2010 году он переехал в Англию и занял должность в уважаемой Лондонской школе гигиены и тропической медицины в Блумсбери.
 	«Долгое время, – рассказал он мне при встрече, – существовало убеждение, что астма относится к неврологическим заболеваниям, что это нервная система посылает легким неверные сигналы. Потом, в 1950–1960-х годах, появилась теория, что это аллергическая реакция, и такое представление закрепилось. Даже сейчас в учебниках пишут, что люди заболевают астмой, если на раннем этапе жизни сталкиваются с какими-то аллергенами. Практически все в этой теории неверно. Сейчас уже стало ясно, что на самом деле все гораздо сложнее. Мы теперь знаем, что половина случаев астмы в мире связаны с аллергией, но вторая половина вызывается чем-то другим – не относящимися к аллергии механизмами. Но что это за механизмы, неизвестно».
 	У многих жертв астму может спровоцировать холодный воздух, стресс, физические нагрузки или другие факторы, не имеющие ничего общего с витающими в воздухе аллергенами. «Если обобщить, – добавил Пирс, – согласно установившимся представлениям астма как аллергенного, так и неаллергенного происхождения включает в себя воспаление в легких, но некоторые астматики начнут задыхаться, если сунут ноги в ведро с ледяной водой. Это не может быть связано с воспалением, потому что происходит слишком быстро. Причина, несомненно, неврологическая. Так что как минимум часть разгадки проводит нас полным кругом и обратно в начальную точку».
 	Астма сильно отличается от других легочных заболеваний тем, что, как правило, проявляется лишь временами. «Если проверить работу легких у астматиков, большую часть времени у большинства все будет абсолютно нормально. Только во время приступа проблемы с легочными функциями становятся очевидными и определимыми. Для заболевания это очень необычно. Даже когда болезнь протекает бессимптомно, ее все равно практически всегда можно выявить по анализам крови или слюны. А астма иногда просто исчезает».
 	Во время приступа дыхательные пути сужаются и больному становится сложно вдохнуть или выдохнуть – особенно выдохнуть. Людям с более легкими формами астмы стероиды обычно помогают держать приступы под контролем, но на тех, кто страдает от этой болезни в более серьезных формах, стероиды действуют крайне редко[384].
 	«По сути, мы можем с уверенностью сказать про астму только одно: это преимущественно западная болезнь. Что-то в западном стиле жизни влияет на иммунную систему, делая людей уязвимыми перед этой болезнью. И мы толком не понимаем почему». Есть одно предположение – «гигиеническая гипотеза», согласно которому ранний контакт с возбудителями инфекции усиливает сопротивляемость астме и аллергиям позднее в жизни. «Это неплохая теория, – говорит Пирс, – но она подходит не всегда. Есть такие страны, как Бразилия, где высок как уровень астмы, так и уровень различных инфекций».
 	Самый распространенный возраст дебюта астмы – 13 лет, но у многих людей она манифестируется уже во взрослом состоянии. «Врачи вам скажут, что астму определяют первые несколько лет жизни, но это не вполне так, – говорит Пирс. – На самом деле – первые несколько лет воздействия среды. Если вы смените работу или переедете в другую страну, у вас и в зрелом возрасте может развиться астма».
 	Несколько лет назад Пирс совершил любопытное открытие: люди, у которых в ранний период жизни была кошка, судя по всему, на всю жизнь защищены от астмы. «Люблю шутить, что, изучая астму целых тридцать лет, я не предотвратил ни единого случая заболевания, зато спас жизни множеству кошек», – говорит он.
 	Непросто сказать, каким именно образом западный образ жизни провоцирует астму. Детство, проведенное на ферме, судя по всему, вас защищает, а переезд в город – увеличивает риск, но опять-таки причину мы толком назвать не можем. Одна интригующая теория, предложенная Томасом Платтс-Миллсом из Виргинского университета, проводит связь между увеличением заболеваемости астмой и уменьшением времени, которое дети проводят вне дома. Как отметил Платтс-Миллс, раньше дети после школы играли на улице. Теперь все чаще они идут домой и остаются там. «У нас выросло поколение, которое сидит дома – причем сидит неподвижно, как дети раньше никогда не сидели», – сказал он в интервью журналу Nature.
 	Дети, сидящие перед телевизором, не только не тренируют свои легкие, как делали бы во время игры, но даже дышат по-другому, поглощенные происходящим на экране. Например, дети, которые читают, делают более глубокие вдохи и вздыхают чаще, чем дети, которые смотрят телевизор, а всего лишь небольшая разница в дыхательной активности может оказаться достаточной для повышения уязвимости перед астмой – согласно этой теории[385].
 	Другие ученые предположили, что за появление астмы могут отвечать вирусы. В результате исследования, проведенного в 2015 году в Университете Британской Колумбии, появилось предположение, что отсутствие четырех кишечных бактерий (а именно Lachnospira, Veillonella, Faecalibacterium и Rothia) у младенцев тесно повлияло на дебют астмы в первые годы жизни. Но на данный момент это всего лишь гипотезы. «В конечном итоге мы пока еще просто не знаем», – говорит Пирс.
 III

	Стоит упомянуть еще одну слишком широко распространенную легочную проблему – не столько из-за того, что она с нами делает, а, скорее, из-за того, как невероятно много времени прошло, прежде чем мы наконец-то это признали. Я имею в виду курение и рак легких.
 	Казалось бы, как можно игнорировать связь между этими двумя явлениями? Человек, курящий на регулярной основе (около пачки в день), в 50 раз больше, чем некурящий, подвержен риску заболеть раком[386]. За тридцать лет, между 1920 и 1950-м – то есть в тот период, когда курение сигарет распространилось по всему миру, – уровень заболеваемости раком легких резко подскочил. В Америке он вырос втрое. Подобное же увеличение наблюдалось повсюду. И однако прошла целая вечность, прежде чем все единодушно признали, что курение вызывает рак легких.
 	Сейчас нам это кажется безумием, но в то время люди так не считали. Проблема заключалась в том, что курило огромное количество людей – до 80 % всех мужчин к концу сороковых годов, – однако раком легких заболевали лишь некоторые. И некурящие тоже заболевали. Поэтому не так-то просто было увидеть прямую связь. Когда огромное количество людей делает что-то одно и только некоторые из них от этого умирают, нелегко найти единственную причину. Некоторые винили в росте заболеваемости загрязнение воздуха. Другие подозревали, что во всем виновато распространение покрытых асфальтом дорог.
 	Одним из ведущих скептиков был Эвартс Амброуз Грэм (1883–1957), торакальный хирург и профессор Университета Вашингтона в Сент-Луисе. Знаменито его высказывание (впрочем, шуточное), что с таким же успехом можно повесить ответственность за рак легких на нейлоновые чулки, ведь они приобрели популярность в то же время, когда и курение. Но когда в конце сороковых годов один из его студентов, немец по происхождению Эрнст Виндер, попросил у него позволения исследовать эту тему, Грэм ему разрешил. По большей части он ожидал, что это исследование раз и навсегда докажет отсутствие всякой связи между курением и раком легких.
 	Однако в действительности Виндер убедительно продемонстрировал, что связь есть: настолько, что убедил Грэма, и тот поменял мнение. В 1950 году они опубликовали совместную статью в «Журнале Американской медицинской ассоциации», где изложили открытия Виндера. Вскоре после этого «Британский медицинский журнал» провел свое исследование: Ричард Долл и Остин Брэдфорд Хилл из Лондонской школы гигиены и тропической медицины пришли примерно к тем же выводам[387].
 	Хотя два из самых престижных медицинских журналов в мире и продемонстрировали четкую связь между курением и раком легких, эти открытия практически не возымели никакого эффекта. Люди слишком любили курить, чтобы бросить эту привычку. Ричард Долл в Лондоне и Эвартс Грэм в Сент-Луисе, оба курившие всю жизнь, отказались от табака, но в случае Грэма – слишком поздно. Он умер от рака легких через семь лет после публикации своей статьи. Количество курильщиков повсеместно только увеличивалось. В пятидесятые годы в США объемы потребления сигарет выросли на 20 процентов.
 	Многие комментаторы, понукаемые табачной индустрией, насмехались над этими открытиями. Поскольку Грэм и Виндер едва ли могли научить мышей курить, им пришлось разработать машину, которая извлекала смолу из зажженных сигарет, и мазать ею спины лабораторных мышей, отчего у тех появлялись опухоли. Один из журналистов Forbes язвительно (и, надо сказать, слегка слабоумно) вопросил: сколько людей выкуривает из своих сигарет смолу и мажет ею спину? Правительства этой темой практически не интересовались. Когда британский министр здравоохранения Иэн Маклеод официально заявил на пресс-конференции, что между курением и раком легких существует четкая связь, весомость его заявления слегка подорвало то, что он при этом открыто курил[388].
 	Исследовательский комитет табачной индустрии – научная организация, деятельность которой оплачивалась производителями сигарет, – утверждал, что, хотя табак вызвал заболевание у лабораторных мышей, с людьми таких экспериментов никогда не проводилось. «То, что сигаретный дым или какой-либо из его элементов вызывает у людей рак, не доказано», – писал местный директор по научным исследованиям в 1957 году, ловко игнорируя тот факт, что экспериментально вызвать рак в живом человеке этически не представляется возможным.
 	Чтобы еще решительней развеять опасения (и сделать свою продукцию более привлекательной для женщин), производители сигарет в начале 1950-х годов впервые вывели на рынок фильтры. Благодаря фильтрам теперь они могли утверждать, что их сигареты гораздо безопаснее. Большинство производителей установило на сигареты с фильтрами высокие цены, хотя фильтры стоили меньше, чем табак, который они вытеснили. Более того, большинство из них отфильтровывали смолу и никотин не лучше, чем с этим справлялся табак, а производители, чтобы компенсировать ослабление вкуса, начали использовать более крепкий табак. В результате к концу 1950-х годов среднестатистический курильщик вдыхал больше смолы и никотина, чем до изобретения фильтров. К тому времени типичный взрослый американец выкуривал 4000 сигарет в год[389]. Любопытно, что много важной работы в области рака было проведено в пятидесятых годах учеными, которых финансировала табачная индустрия, активно искавшая другие причины возникновения рака. Если дело напрямую не касалось табака, исследования зачастую были безупречны.
 	В 1964 году генеральный хирург США объявил о существовании безусловной связи между курением и раком легких, но объявление не возымело почти никакого эффекта. Число сигарет, выкуриваемых среднестатистическим американцем в возрасте старше 16 лет, сразу после объявления слегка упало (с 4340 в год до 4200), но затем поднялось снова, дошло до 4500 и годами оставалось на таком уровне[390]. Примечательно, что Американской медицинской ассоциации понадобилось пятнадцать лет, чтобы подтвердить его заявление. В течение всего этого периода одним из членов правления Американского онкологического общества был табачный магнат. Еще в 1973 году журнал Nature опубликовал редакционную статью, в которой женщинам рекомендовалось курить во время беременности, чтобы снизить стресс.
 	Как же все изменилось с тех пор. В наши дни всего 18 % американцев курят, и легко подумать, что мы практически разобрались с проблемой. Но на самом деле все не так просто. Почти треть граждан, живущих за чертой бедности, все еще курит – и эта привычка повинна в одной пятой всех смертей в стране. Так что решение еще очень и очень далеко.

 
	И в заключение давайте поговорим о еще одной проблеме с дыханием – распространенной, но гораздо менее пугающей (по крайней мере, для большинства из нас и большую часть времени). От этого она, впрочем, не становится менее загадочной. Я говорю об икоте.
 	Икота – это резкое спазматическое сокращение диафрагмы, которое, по сути, заставляет гортань резко закрываться, производя тот самый икающий звук. Никто не знает, чем вызывается икота. Мировой рекорд в этой области, кажется, принадлежит фермеру из Северо-Западной Айовы Чарльзу Осборну, который икал не прекращая в течение 67 лет. Все началось в 1922 году, когда Осборн попытался поднять на бойне 158-килограммового (это 350 фунтов) борова, что каким-то образом спровоцировало икоту. Поначалу он икал со скоростью около 40 раз в минуту. Постепенно скорость снизилась до 20. В общем и целом за почти семь десятков лет он икнул 430 миллионов раз, однако никогда не икал во время сна. Летом 1990 года, за год до смерти, икота у Осборна внезапно и загадочно прекратилась[391], [392].
 	Если вы страдаете от икоты, которая не прекращается сама собой через несколько минут, медицинская наука практически бессильна вам помочь. Лучшее, что может предложить врач, это те же народные средства, что знакомы нам с детства: испугать жертву (подкрасться, например, и крикнуть «бу!»), потереть затылок, дать ей дольку лимона или большой глоток холодной воды, тянуть за язык – и еще как минимум с десяток подобных. Действенность этих старинных методов научно не доказана. Что еще важнее – никто как будто не подсчитывает, сколько людей страдает от хронической или долгосрочной икоты, но проблема не кажется такой уж незначительной. Один хирург поведал мне, что она довольно часто начинается после операций на грудной клетке. «Чаще, чем мы желали бы признать», – добавил он.
 
Глава 14
 Кушать подано! 

	Скажи мне, что ты ешь, и я скажу тебе, кто ты.
 Антельм Брийя-Саварен.«Физиология вкуса»

	Все мы знаем, что если перестараться с пивом, тортами, пиццей, чизбургерами и всеми прочими вкусностями, ради которых, откровенно говоря, стоит жить, то мы наберем вес, потому что в организм попадет слишком много калорий. Но что же именно означают эти диковинные циферки, которые так и норовят превратить меня и вас в шар дрожащий?
 	Калория – странная и сложная мера пищевой энергии. Формально это килокалория, и определяет она количество энергии, необходимое для нагревания одного килограмма воды на 1 °C, но, пожалуй, можно смело утверждать, что никто не думает о таких вещах, решая, что бы съесть. Количество необходимых калорий – по сути, личное дело каждого. До 1964 года официальные рекомендации в США содержали 3200 килокалорий в день для умеренно активного мужчины и 2300 килокалорий для столь же умеренно активной женщины. Сегодня эти цифры сократились до 2600 и 2000 соответственно. Разница немалая. Для мужчины это означает почти на четверть миллиона калорий меньше в год.
 	Вы едва ли удивитесь, узнав, что реальное потребление калорий на самом деле сдвинулось в другую сторону. Американцы в наши дни потребляют примерно на 25 % калорий больше, чем в 1970 году (и, давайте начистоту, они и в 1970-м не то чтобы голодали)[393].
 	Отцом концепции измерения калорий – и вообще современной диетологии – стал Уилбур Олин Этуотер. Это был преданный делу, добрый человек с моржовыми усами и солидным телосложением, выдававшим в нем самом любителя наведываться в кладовку. Этуотер родился в 1844 году на севере штата Нью-Йорк, в семье странствующего методистского проповедника, и изучал агрохимию в Уэслианском колледже в Коннектикуте. Он столкнулся с волнующей новой концепцией калории, когда поехал по учебе в Германию, и вернулся домой, переполненный проповедническим азартом, желая привнести научную строгость в юную дисциплину – нутрициологию[394]. Заняв должность преподавателя химии в своей альма-матер, он принялся за эксперименты с целью протестировать каждый аспект науки о питании. Некоторые из этих экспериментов были слегка необычными, чтобы не сказать рискованными. В ходе одного из них Этуотер съел рыбу, отравленную трупным ядом, чтобы проверить, каков будет эффект. Эффект был следующий: он едва не умер.
 	Самым знаменитым проектом Этуотера стало создание устройства, которое он окрестил респираторным калориметром. Это было герметичное помещение, ненамного больше просторного чулана, в котором участники эксперимента проводили до пяти дней, в то время как Этуотер и его помощники поминутно измеряли различные аспекты их метаболизма: потребление еды и кислорода, выход наружу углекислого газа, мочевины, аммиака, фекалий и т. д. и т. п., таким образом подсчитывая потребление калорий. Эта задача оказалась настолько хлопотной, что требовалось 16 человек, чтобы снимать все данные и делать подсчеты. Большинство подопытных были студентами, хотя временами к работе подключали и лабораторного уборщика Сведа Остерберга – насколько это совпадало с его желаниями, мы не знаем. Ректор Уэслианского колледжа недоумевал, в чем смысл калориметра Этуотера – в конце концов, калория в то время была совершенно новой концепцией, – а больше всего его ужасала стоимость проекта. Он предоставил Этуотеру выбор: либо согласиться на половину жалования, либо нанять помощника за свой счет. Этуотер выбрал второе и неуклонно продолжал работать над измерением пищевой ценности практически всей известной нам еды – всего вышло примерно 4000 наименований. В 1896 году он опубликовал свой фундаментальный труд «Химический состав американских пищевых продуктов» (The Chemi-cal Composition of American Food Materials), который оставался последним словом в диетологии и нутрициологии на протяжении нескольких поколений. Какое-то время он был одним из самых известных в Америке ученых – среди всех дисциплин.
 	Многие из выводов Этуотера оказались ошибочными, но в этом не было его вины. Никто в то время не понимал концепции витаминов и минералов и даже необходимости сбалансированной диеты. Для Этуотера и его современников единственным мерилом качества еды было то, как она служила в качестве топлива. Поэтому он считал, что овощи и фрукты, дающие относительно немного энергии, среднестатистическому человеку в рацион можно не включать. Вместо этого он предлагал есть много мяса – два фунта (почти килограмм) каждый день, или 730 фунтов (330 кг) в год[395]. Среднестатистический американец в наши дни съедает 268 фунтов (122 кг) мяса в год, то есть треть от количества, рекомендованного Этуотером, и большинство экспертов считают, что это слишком много. (Для сравнения: среднестатистический британец съедает в год 185 фунтов (84 кг) мяса – почти на 70 % меньше рекомендованного Этуотером количества. И это все равно слишком много.)
 	Самым тревожным открытием Этуотера – как для него самого, так и для всего мира – стало то, что алкоголь представляет собой особенно богатый источник калорий и таким образом служит эффективным топливом. Этуотер, сын священника и сам убежденный трезвенник, был в ужасе от своего открытия, но, как истинный ученый, считал своим долгом говорить правду, насколько бы неудобной она ни была. В результате от него быстро отказался собственный университет, преданный методистской вере, и ректор, который уже и так относился к нему с презрением. Прежде чем конфликт удалось уладить, вмешалась судьба: в 1904 году у Этуотера случился обширный инсульт. Еще три года он просуществовал, так и не восстановившись после удара, и умер в возрасте 63 лет. Однако его многолетние усилия обеспечили калории место в самом сердце науки нутрициологии, и сдавать позиции она, видно, не собирается.

 
	Как мера потребления пищи калория имеет ряд недостатков. Во-первых, она не дает никакой информации о том, полезен продукт или вреден. Концепция «пустых» калорий в начале XX века была практически неизвестна. Также традиционный подсчет калорий не учитывает усвояемость пищи. Например, многие виды орехов усваиваются не так быстро, как другая пища, и в итоге вы получите от них меньше калорий, чем съели. Скажем, из миндаля пищевой ценностью в 170 калорий могут усвоиться только 130, а остальные сорок проскользнут по телу, так сказать, не оставив следа[396].
 	Но как бы мы ни меряли энергию, извлекать ее из еды у нас получается неплохо, и в этом нам помогает не какой-нибудь особенно бодрый метаболизм, а трюк, которому мы научились очень давно, а именно готовка. Никто даже приблизительно не знает, когда человечество впервые стало готовить пищу. Есть надежные свидетельства, что 300 тысяч назад человечество уже использовало огонь, но гарвардский ученый Ричард Рэнгем, посвятивший большую часть своей карьеры изучению данного вопроса, считает, что наши предки приручили огонь еще на полтора миллиона лет раньше – то есть задолго до того, как превратились в собственно людей.
 	Готовка имеет множество преимуществ. Она убивает токсины, улучшает вкус, смягчает твердые субстанции так, чтобы их можно было жевать, намного увеличивает список пригодных в пищу продуктов и, самое главное, значительно повышает число калорий, которые человек может извлечь из еды. Многие считают, что именно приготовленная пища подарила нам достаточно энергии, чтобы отрастить такой крупный мозг, и достаточно свободного времени, чтобы использовать его по назначению.
 	Но для того чтобы что-то состряпать, это сначала надо уметь найти и подготовить надлежащим образом. По мнению Дэниела Либермана из Гарварда, именно на этом строился переход к современному образу жизни. «Невозможно иметь большой мозг, если у вас не хватает на него топлива, – объяснил он мне при встрече. – А чтобы обеспечивать его топливом, нужно отточить мастерство охоты и собирательства. Они сложнее, чем люди думают. Это не просто сбор ягод и выкапывание клубней; пищу нужно обрабатывать, чтобы она стала безопасней и легче переваривалась, а для этого необходимы навыки изготовления орудий труда, коммуникация и сотрудничество. Вот что подстегнуло переход от примитивных существ к современным людям».
 	В дикой природе нам ничего не стоит умереть с голоду. Мы неспособны добывать питательные вещества из большинства частей большинства растений. В частности, для нас нет никакой пользы в целлюлозе, главном компоненте растений. Те немногие растения, которые мы можем есть, мы называем овощами. В остальном наш выбор ограничен кое-какой растительной «готовой едой» вроде семян и фруктов, но даже из них многие для нас ядовиты. Однако готовка позволяет нам использовать куда большее разнообразие продуктов. Приготовленный картофель, усваивается примерно в 20 раз лучше, чем сырой.
 	Готовка экономит много времени. Другие приматы тратят семь часов в день только на жевание. А вот нам не нужно беспрерывно есть, чтобы выжить. Но наша трагедия, конечно, заключается в том, что мы все равно едим более-менее беспрерывно.
 	Основные компоненты человеческого рациона – макронутриенты: вода, углеводы, жиры и белки – назвал почти двести лет назад английский химик Уильям Праут, но уже тогда люди понимали, что для полноценного здорового питания необходимы и некие другие, остававшиеся в тени элементы. Очень долгое время никто не знал, что они собой представляют, но было очевидно, что при их дефиците люди заболевали такими недугами, как бери-бери или цинга.
 	Теперь мы, конечно, знаем, что это витамины и минералы. Витамины – простые органические химические вещества, получаемые из живых или в прошлом живых продуктов, таких как растения и животные. Минералы – неорганические вещества, содержащиеся в почве или воде. Всего существует около сорока крохотных частиц, которые нам приходится добывать из пищи, так как мы не умеем вырабатывать их сами.
 	Витамины – на удивление новая идея. Чуть более четырех лет спустя после смерти Уилбура Этуотера живший в Лондоне польский химик-иммигрант Казимеж Функ ввел понятие «витамин» (поначалу оно писалось vitamine, от латинского vita – «жизнь» и английского amine – «амин», разновидность органических соединений, но позже стало ясно, что к аминам относятся только некоторые витамины, и название сократили до vitamin). Были попытки использовать и другие названия: «нутрамины», «пищевые гормоны» и «вспомогательные пищевые факторы», но они не закрепились. Функ не открыл витамины, он просто сделал правильный вывод об их существовании. Но так как никто не мог произвести эти странные элементы, многие ученые отказались признавать их реальность. Сэр Джеймс Барр, президент Британской медицинской ассоциации, объявил их «плодом воображения»[397].
 	Открытие витаминов и присвоение им названий началось лишь ближе к 1920-м годам и, мягко говоря, протекало совсем не гладко. Сперва витамины именовались в более-менее строгом алфавитном порядке: A, B, C, D и т. д., но затем система начала разваливаться. Выяснилось, что витамин В – не один, а несколько, и их пришлось переименовывать в В1, В2, В3 и так до В12. Затем было решено, что не все витамины В так уж отличаются друг от друга, поэтому одни упразднили, другие перекатегоризировали, и в результате сегодня нам осталось шесть вроде как последовательных витаминов В: В1, В2, В3, В5, В6 и В12. Другие витамины появлялись и исчезали, и потому научная литература полнится названиями витаминов-призраков – М, Р, РР, S, U и некоторых других. В 1935 году исследователь из Копенгагена Хенрик Дам обнаружил витамин, играющий важную роль в коагуляции крови, и назвал его витамин К (от датского слова koagulere). В следующем году несколько других исследователей выявили витамин Р (от англ. permeability – «проницаемость»). Процесс до сих пор нельзя считать полностью завершенным. Например, биотин какое-то время называли витамином Н, но потом он стал В7. Сейчас его чаще всего просто называют биотином.
 	Хотя Функ придумал термин и потому часто считается первооткрывателем витаминов, большую часть работы по определению их химических свойств проделали другие люди, в частности сэр Фредерик Хопкинс, который был награжден за свои труды Нобелевской премией (если хотите представить себе по этому поводу эмоции Функа, вспомните самую знаменитую картину Мунка).
 	Даже сегодня витамины по-прежнему плохо поддаются определению. Этот термин описывает 13 химических добавок, которые нужны нашему организму для гладкой работы, но мы не можем производить их сами. Хотя мы обычно думаем, что они все состоят в родстве, на самом деле они мало связаны друг с другом, и объединяет их только функциональность для нашего организма. Иногда их описывают как «гормоны, которые производятся вне тела» – неплохое определение, вот только оно соответствует действительности лишь отчасти. Витамин D, один из самых необходимых из всех витаминов, может как вырабатываться в организме (и тогда является гормоном), так и употребляться с пищей (что снова делает его витамином).
 	Многие из наших знаний о витаминах и их родственниках минералах на удивление свежи. Например, холин – микронутриент, о котором вы, быть может, никогда не слышали. Он играет ключевую роль в создании нейромедиаторов и поддерживает нормальную работу мозга, но его существование обнаружили только в 1998 году. Холин в изобилии содержится в пище, которую мы редко едим в больших количествах, например в печени, брюссельской капусте и лимской фасоли. Это, без сомнения, объясняет, почему примерно у 90 % людей подозревается как минимум легкий дефицит холина.
 	Очень часто ученые точно не знают, в каких количествах нам нужен микронутриент и даже чем именно он полезен. Например, бром можно найти по всему телу, но никто не знает наверняка, действительно ли он нужен организму или просто так затесался. Мышьяк – необходимый микроэлемент для некоторых животных, но мы не знаем, входят ли люди в их число. Хром нам точно нужен, но в таких небольших количествах, что очень быстро становится токсичным. Уровень содержания хрома в организме с возрастом стабильно падает, но никто не знает ни почему это происходит, ни что означает.
 	В случае с почти всеми витаминами и минералами передозировка столь же опасна, как и дефицит. Витамин А нужен для зрения, здоровой кожи и борьбы с инфекциями, поэтому нам необходимо его иметь. К счастью, он в изобилии содержится во многих распространенных продуктах, таких как яйца и молоко, поэтому большую дозу раздобыть несложно. Но в этом-то и загвоздка. Рекомендуемая ежедневная норма – 700 микрограммов для женщин и 900 для мужчин, а допустимый максимум для тех и других – 3000 микрограммов. Если регулярно превышать этот уровень, можно нажить проблем. Но кто из нас может хотя бы примерно прикинуть, достиг он необходимого баланса или нет?
 	То же и с железом – оно необходимо для здоровья красных кровяных телец. Слишком мало железа – начинается анемия, слишком много – токсично, и некоторые ученые предполагают, что людей, которые потребляют его в слишком больших дозах, не так уж мало. Любопытно, что и недостаток, и передозировка проявляется одним и тем же симптомом – летаргией. «Переизбыток железа из добавок может накапливаться в тканях, от чего органы буквально ржавеют, – заявил в интервью с журналом New Scientist в 2014 году Лео Захарски из Медицинского центра Дартмут-Хичкок в Нью-Гэмпшире. – Для всевозможных медицинских расстройств это гораздо более серьезный фактор риска, чем курение».
 	В 2013 году в редакторской колонке уважаемого американского журнала Annals of Internal Medicine (со ссылкой на исследование ученых из Университета Джонса Хопкинса) появилось заявление о том, что практически все жители стран с высоким доходом питаются достаточно хорошо, чтобы не нуждаться в витаминах и других пищевых добавках, поэтому не стоит тратить на них деньги. Впрочем, статья тут же подверглась резкой критике. Профессор Мейр Стампфер из Гарвардской медицинской школы высказал сожаление о том, что «столь небрежно состряпанная статья появилась в уважаемом журнале»[398].
 	Согласно Центрам по контролю заболеваний, ни о каком изобилии в нашем питании говорить нельзя, поскольку примерно 90 % взрослых американцев не получают в нужных дозах витамины D и Е, а около половины испытывают недостаток в витамине А. Не менее 97 %, по тем же сведениям, не употребляют достаточно калия, и это особенно тревожно, ведь калий помогает сердцу биться ровно и нормализирует кровяное давление. Но при всем вышесказанном ученые зачастую не могут достичь согласия в том, какое количество этих веществ нам нужно. Например, в Америке рекомендованная дневная доза витамина Е – 15 миллиграммов, а в Британии – 3–4 миллиграмма. Разница весьма существенная.
 	О чем можно говорить с некоторой уверенностью – это о том, что многие люди верят в биологически активные пищевые добавки со страстью, несколько выходящей за пределы здравого смысла. К услугам американцев – подумать только! – 87 тысяч различных пищевых добавок, на которые они тратят не менее впечатляющую сумму: 40 миллиардов долларов в год[399].
 	Самый большой витаминный шум поднял Лайнус Полинг (1901–1994), который в свое время отличился тем, что получил не одну, а целых две Нобелевских премии – в области химии в 1954 году и Нобелевскую премию мира восемью годами позже. Полинг считал, что огромные дозы витамина С помогают от простуд, гриппа и даже некоторых типов рака. Сам он принимал до 40 000 миллиграммов витамина С в день (притом что рекомендуемая дневная доза – 60 мг) и утверждал, что приверженность этому веществу целых двадцать лет сдерживала развитие у него рака простаты[400]. Никаких доказательств этих утверждений у него не было, и последующие исследования благополучно их развенчали. Однако благодаря Полингу по сей день многие люди считают, что большая доза витамина С поможет им справиться с простудой. Не поможет.

 
	Из всего многообразия веществ, которые мы поглощаем вместе с едой (солей, воды, минералов и т. д.), лишь три нуждаются в переработке при прохождении через пищеварительный тракт: это белки, углеводы и жиры. Давайте рассмотрим их по очереди.
 БЕЛКИ

	Белки – непростые вещества[401]. Они составляют примерно пятую часть веса нашего тела. В самых простых терминах белок – это цепочка аминокислот. На данный момент идентифицировано около миллиона различных белков, и неизвестно, сколько еще откроют в будущем. Все они составлены из всего лишь двадцати аминокислот, хотя в природе их существуют сотни – и все они тоже отлично сгодились бы. Почему эволюция привязала нас к столь малому количеству аминокислот – одна из величайших загадок биологии[402]. При всей важности белков никто не удосужился нормально их описать. Хотя все они сделаны из аминокислот, до сих пор нет принятого определения, какое количество аминокислот должно быть в цепочке, чтобы считаться белком. Можно сказать лишь, что небольшое, но неопределенное количество аминокислот, сцепленных вместе, – это пептид. Десять-двенадцать – это полипептид. Когда полипептид начинает разрастаться дальше, в какой-то непостижимый момент он становится белком.
 	Немного странно, что мы расщепляем все поглощаемые белки, чтобы преобразовать в новые, будто играем в лего. Восемь из двадцати аминокислот в организме не вырабатываются – их нужно получать из рациона[403]. Если в вашей пище их не хватает, вы не сумеете синтезировать некоторые из жизненно важных белков. Люди, которые едят мясо, почти никогда не сталкиваются с дефицитом белка, но он случается у вегетарианцев, потому что не все растения содержат все необходимые аминокислоты. Интересный факт: рационы народов в самых разных частях мира часто основаны на комбинациях растений, в которых они все-таки содержатся[404]. Так, в Азии едят много риса и соевых бобов, а коренное население Америки всегда сочетало кукурузу с черными бобами или фасолью пинто. И это, судя по всему, не вопрос вкусовых пристрастий, а инстинктивное понимание необходимости сбалансированной диеты.
 УГЛЕВОДЫ

	Углеводы – это соединения углерода, водорода и кислорода, которые в разных комбинациях образуют целый ряд сахаров: глюкозу, галактозу, фруктозу, мальтозу, сахарозу, дезоксирибозу (это та, что в ДНК) и другие. Некоторые из них имеют сложную химическую структуру и известны как полисахариды, другие – простую, их называют моносахаридами. Между теми и другими расположились дисахариды. Хоть все это и сахара, не все они сладкие. Некоторые, например крахмалы, которые содержатся в макаронных изделиях и картофеле, слишком крупны, чтобы активировать языковые рецепторы сладости. Практически все углеводы в рационе человека происходят из растений, с одним заметным исключением: лактоза, которая содержится в молоке.
 	Мы едим много углеводов, но и перерабатываем их быстро, поэтому в любой конкретный момент времени их в организме довольно-таки мало: обычно меньше фунта. Главное, что нужно помнить об углеводах, – то, что это по существу сахар, да притом его немало. Это значит, что 150 граммов белого риса или небольшая миска кукурузных хлопьев повлияют на ваш уровень глюкозы так же, как девять чайных ложек сахара.
 ЖИРЫ

	Последний участник этого трио – жиры. Они тоже сделаны из углерода, водорода и кислорода, но в других пропорциях, что помогает им лучше храниться. Когда жиры расщепляются в теле, они вместе с холестерином и белками объединяются в новое вещество под названием «липопротеин», молекулы которого путешествуют по телу посредством кровеносной системы. Липопротеины бывают двух основных типов: высокой и низкой плотности. Липопротеины низкой плотности зачастую называют «плохим холестерином», потому что они имеют свойство образовывать налет на стенках кровеносных сосудов. Холестерин на самом деле не так ужасен, как мы привыкли о нем думать. Он даже необходим для здорового существования. Большая часть холестерина в организме заперта в клетках и делает там полезное дело. В крови же дрейфует всего лишь небольшая доля – около 7 %. Эти семь процентов на одну треть состоят из «хорошего» холестерина и на две – из «плохого».
 	Так что фокус с холестерином в том, что нужно не избавляться от него полностью, а лишь удерживать на приемлемом уровне. Один из способов добиться этого – есть много клетчатки, или грубой пищи. Клетчатка содержится во фруктах, овощах и других продуктах растительного происхождения, волокна которых организм не может полностью переварить. В клетчатке не содержится ни калорий, ни витаминов, но она обладает множеством полезных свойств – среди прочего помогает снизить уровень холестерина и замедляет темп, с которым сахар попадает в кровеносную систему и превращается печенью в жир.
 	И углеводы, и жиры – это основные запасы топлива в организме, но они хранятся и используются по-разному. Когда тело нуждается в топливе, оно обычно сжигает доступные углеводы и запасает все лишние жиры. Главное, о чем нужно помнить – да и об этом сложно не вспоминать каждый раз, когда снимаешь рубашку, – человеческое тело не любит расставаться с жиром. Какая-то часть потребляемого нами жира сжигается, превращаясь в энергию, но большую часть оно рассылает по миллиардам крошечных пунктов хранения, которые называются адипоцитами и располагаются по всему телу. В общем, человеческое тело устроено так, чтобы потреблять топливо, использовать необходимую часть, а остальное запасать на будущие нужды. Именно это позволяет нам часами двигаться и не есть при этом постоянно. Начиная от шеи и ниже тело не расположено к серьезным раздумьям, и ему только в радость припрятать излишек жира, который вы ему подаете. Оно даже наградит вас за обильную трапезу приятным чувством благополучия.
 	В зависимости от того, где жир оказывается в итоге, он делится на подкожный (само собой, под кожей) и висцеральный (вокруг живота). По запутанным причинам химического толка висцеральный жир гораздо вреднее для здоровья, чем подкожный[405]. Жир бывает нескольких видов. «Насыщенный жир» звучит склизко и нездорово, но на самом деле это просто техническое описание углеродно-водородных связей, а вовсе не характеристика густоты, с которой он течет по подбородку, когда в него вонзают зубы. Как правило, животные жиры имеют тенденцию быть насыщенными, а растительные – ненасыщенными, однако существует множество исключений, и по одному виду еды невозможно определить содержание в ней насыщенных жиров. Кто бы мог, например, предположить, что в авокадо в пять раз больше насыщенных жиров, чем в небольшом пакетике чипсов? Или что в большом стакане латте больше жира, чем практически в любой булке? Или что в кокосовом масле, кроме насыщенного жира, вообще почти ничего нет?[406]
 	Еще более подлая штука – трансжиры, искусственные вещества, получаемые из растительных масел. Их изобрел в 1902 году немецкий химик по имени Вильгельм Норманн, и долгое время они считались здоровой альтернативой животному жиру или маслу, но теперь мы знаем, что все совсем наоборот. Транс- (или, как их еще называют, гидрогенизированные) жиры гораздо вреднее для сердца, чем любые другие виды жиров. Они поднимают уровень плохого холестерина, понижают уровень полезного и наносят вред печени. По несколько жуткому выражению Дэниела Либермана, «трансжиры – это фактически яд замедленного действия».
 	Уже в 1950-х годах Фред А. Куммеров, биохимик из Иллинойского университета, сообщал о явных свидетельствах того, что существует связь между большим потреблением трансжиров и закупоркой коронарных артерий, но от его открытия отмахнулись – в основном из-за стараний лобби пищевой промышленности. Только в 2004 году Американская кардиологическая ассоциация наконец признала, что Куммеров был прав, и лишь в 2015-м, почти через шестьдесят лет после того, как Куммеров впервые объявил об опасности, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США объявило, что трансжиры опасно употреблять в пищу. Несмотря на огласку, их использование в Америке оставалось легальным вплоть до июля 2018 года.
 	И, наконец, надо сказать пару слов о самом жизненно важном из наших макронутриентов: о воде. Мы потребляем около 2,5 литров воды в день, правда обычно не осознаем этого, так как примерно половина поступает с пищей. Убеждение, что человеку нужно пить восемь стаканов воды в день, – одно из самых цепких заблуждений, связанных с рационом. Корнями оно уходит в статью, опубликованную в 1945 году Американским советом по продовольствию и питанию, где отмечалось, что это среднее количество воды, которое человек употребляет в день. «В конце концов, – рассказал в передаче «Более-менее» (More or Less) на «Би-Би-Си Радио 4» доктор Стенли Голдфарб, – люди перепутали эту цифру с требуемым количеством. Еще большая путаница возникла из идеи, будто восемь унций (200 мл) воды восемь раз в день – это не общий объем жидкости, а необходимое дополнение к тому, что в норме поступает в организм с пищей и питьем. Но это не подкреплено никакими доказательствами».
 	Еще один живучий миф о воде – это убеждение в том, что кофеиносодержащие напитки служат диуретиками, из-за которых мы теряем с мочой больше жидкости, чем употребляем. Может, это и не лучший выбор, если вы хотите освежиться, но они все же улучшают водный баланс. Забавно, но жажда – не самый надежный показатель того, сколько воды вам нужно. Если предложить человеку вдоволь напиться после сильной жажды, обычно он остановится всего после одной пятой объема воды, потерянного с потом[407].
 	На самом деле, перепив, можно себе навредить. Обычно тело само отлично контролирует водный баланс, но иногда люди употребляют так много воды, что почки не успевают от нее избавиться, и это приводит к опасному снижению уровня натрия в крови – это состояние называется гипонатриемией. В 2007 году молодая женщина из Калифорнии по имени Дженнифер Стрейндж умерла, выпив шесть литров воды за три часа в очевидно плохо продуманном конкурсе на местной радиостанции. Сходный случай произошел в 2014 году, когда ученик старших классов из Джорджии после игры в футбол пожаловался на колики, выпил семь с половиной литров воды и два литра энергетика, а вскоре после этого впал в кому и скончался[408].
 * * *

	За всю жизнь мы съедаем примерно шестьдесят тонн пищи – как подмечает Карл Циммер в своей книге «Микрокосм», это все равно что съесть шестьдесят небольших автомобилей. В 1915 году среднестатистический американец тратил на еду половину недельного дохода. Сейчас – всего лишь 6 %. Мы оказались в парадоксальном положении. Многие века люди ели нездоровую пищу из финансовой необходимости. Сегодня мы выбираем ее сами. Мы находимся в исторически экстраординарной ситуации: в наши дни в мире гораздо больше людей страдают от ожирения, чем от голода. Откровенно говоря, чтобы набрать вес, не нужно сильно стараться. Одна шоколадная печенька в неделю при отсутствии точечных физических упражнений – и за год вы наберете примерно два фунта (около 900 г)[409].
 	У людей ушло поразительно много времени на осознание того, что многое в нашем рационе способно не на шутку повредить здоровью. Человеком, который больше других просветил нас в этой области, был диетолог из Университета Миннесоты Ансель Киз.
 	Киз родился в 1904 году в относительно именитой калифорнийской семье (его дядя Лон Чейни был кинозвездой, и Киз вырос поразительно на него похожим). Ребенком он был смышленым, но ему не хватало мотивации. Профессор Льюис Терман из Стэнфорда, исследовавший интеллект у детей (именно он ответственен за первую половину названия шкалы интеллекта Стэнфорда – Бине), объявил Киза потенциальным гением, но тот предпочел не реализовывать потенциал. Вместо этого он бросил школу в пятнадцать лет и перебрал множество экзотических профессий – от моряка на торговом судне до разгребателя помета летучих мышей в Аризоне. Только после этого он запоздало занялся научной карьерой, но быстро наверстал потерянное время, окончив Калифорнийский университет в Беркли по специальностям «биология» и «экономика», а также получив научные степени – первую в области океанографии (в институте Скриппса в Ла-Холье, Калифорния), а вторую – в области физиологии в Кембриджском университете.
 	Он недолго проработал в Гарварде, где стал мировым авторитетом в области физиологии на больших высотах, после чего его сманили в Миннесотский университет, где он стал основателем и руководителем Лаборатории физиологической гигиены. Там он составил сочинение, которое позже стало классическим: «Биология человеческого голода». Благодаря опыту Киза в области питания и выживания, после вступления Америки во Вторую мировую войну Военное министерство поручило ему разработать питательный паек для воздушных десантников. В результате появился бессмертный набор «К-рацион», названный в честь него.
 	В 1944 году, когда большая часть Европы столкнулась с перспективой голода из-за разрушений и лишений войны, Киз начал проводить исследование, впоследствии названное Миннесотским «голодным» экспериментом[410]. Он набрал 36 здоровых добровольцев-мужчин – все они были отказниками по убеждениям совести, – и в течение шести месяцев их кормили два раза в день очень скудными порциями (по воскресеньям – один раз) энергетической ценностью 1500 калорий. За эти шесть месяцев средний вес мужчин снизился со 152 фунтов (69 кг) до 115 фунтов (52 кг). Целью эксперимента было определить, как люди справляются с хроническим голодом и насколько хорошо после этого восстанавливаются.
 	В сущности, он просто подтвердил то, о чем можно было догадаться с самого начала: хронический голод сделал добровольцев раздражительными, апатичными и подавленными, а также больше подверженными болезням. Положительная сторона эксперимента заключалась в том, что при восстановлении нормального режима питания они быстро набрали вес и восстановили жизненные силы. На основании этого исследования Киз написал двухтомный труд «Биология человеческого голода», который был очень высоко оценен, хоть и вышел не вполне вовремя. К моменту его издания, в 1950 году, почти все жители Европы уже снова нормально питались и вопрос голода утратил свою остроту.
 	Вскоре после этого Киз занялся исследованием, которое навсегда закрепило его славу. «Исследование семи стран» сравнивало пищевые привычки и состояние здоровья у 12 000 мужчин в семи государствах: Италии, Греции, Нидерландах, Югославии, Финляндии, Японии и Соединенных Штатах. Киз обнаружил прямую связь между уровнем потребления жира и сердечными заболеваниями. В 1959 году вместе со своей женой Маргарет Киз опубликовал популярную книгу «Хорошая еда – хорошее здоровье» (Eat Well and Stay Well), в которой призывал соблюдать рацион, известный в наше время как средиземноморская диета. Книга вызвала бурю возмущения среди представителей молочной и мясной индустрий, зато превратила Киза в знаменитость и стала краеугольным камнем в истории науки о питании. До Киза исследования в области нутрициологии практически полностью концентрировались на борьбе с заболеваниями, связанными с дефицитом витаминов. Теперь же люди начали понимать, что переизбыток питательных веществ может быть столь же опасен, как недостаток.
 	В последнее время открытия Киза начали подвергать жесткой критике. Одна из самых распространенных претензий заключается в том, что Киз сосредоточился на странах, которые поддерживали его теорию, и проигнорировал те, что ее опровергали. Французы, например, едят больше сыра и пьют больше вина, чем практически все остальные народы в мире, и тем не менее у них наблюдается один из самых низких уровней сердечных заболеваний. Критики объявили, что этот «французский парадокс» заставил Киза исключить Францию из исследования, потому что она противоречила его выводам. «Когда Кизу не нравились данные, – говорит Дэниел Либерман, – он их просто выбрасывал. По сегодняшним стандартам его бы обвинили в нарушении научной этики и уволили».
 	Однако защитники Киза утверждают, что за пределами самой Франции об этой французской аномалии почти никто не знал до 1981 года, поэтому Киз просто не догадался включить ее в список. Кто бы что еще ни говорил, Киз заслуживает уважения хотя бы за то, что привлек внимание к роли питания в поддержании здоровья сердца. И нужно сказать, ему самому это определенно не повредило: Киз начал придерживаться средиземноморской диеты задолго до того, как этот термин вообще появился, и дожил до ста лет (умер он в 2004-м).
 	Открытия Киза оказали долгоиграющее влияние на диетические рекомендации. В большинстве стран официально советуют употреблять не больше 30 % жира и не более 10 % насыщенных жиров в день. Американская кардиологическая ассоциация рекомендует даже более низкий уровень – 7 % от дневного рациона.
 	Однако теперь мы уже не совсем уверены в ценности таких советов. В 2010 году два масштабных исследования (проведенных «Американским журналом клинического питания» и «Анналами внутренней медицины»), включавших почти миллион людей из 18 стран, пришли к заключению, что нет убедительных свидетельств того, что отказ от насыщенных жиров уменьшает риск болезней сердца. Похожее исследование, проведенное еще позже, в 2017 году, британским медицинским журналом The Lan-cet, выяснило, что жир не был «в значимой степени связан с сердечно-сосудистыми заболеваниями, инфарктом миокарда или уровнем смертности от сердечно-сосудистых заболеваний», и пришло к выводу, что диетические регламенты нужно пересмотреть. Оба вывода ожесточенно оспариваются некоторыми учеными.
 	Проблема со всеми пищевыми исследованиями заключается в том, что в нашей еде растительные масла, жиры, хороший и плохой холестерин, сахара, соли и всевозможные химические элементы встречаются вперемешку. В результате становится невозможно привязать определенную проблему со здоровьем к какому-то конкретному продукту, а ведь есть и другие факторы, влияющие на здоровье: физическая активность, пристрастие к алкоголю, генетика, то, где именно жир располагается на теле. По данным еще одного часто цитируемого исследования, сорокалетний мужчина, который съедает каждый день по гамбургеру, уменьшает ожидаемую продолжительность своей жизни на один год. Вот только те, кто ест много гамбургеров, обычно имеют привычку еще курить, пить алкоголь и не заниматься спортом – что с такой же вероятностью может заставить человека преждевременно отдать концы. Есть много гамбургеров вредно, но график продолжительности жизни к этой привычке не подвяжешь.
 	В наши дни главным источником обеспокоенности диетологов чаще всего называют сахар. Его потребление связывают с кучей ужасных заболеваний, начиная с диабета, и нет сомнений в том, что большинство из нас едят гораздо больше сахара, чем необходимо. Среднестатистический житель США каждый день потребляет двадцать две ложки добавленного сахара. Молодые американцы мужского пола – ближе к сорока. Притом что ВОЗ рекомендует максимум пять.
 	Чтобы перейти границу, особенно стараться не надо. Одна стандартная банка газировки содержит на 50 % больше рекомендованного дневного количества сахара для взрослого человека. Двадцать процентов всех молодых американцев получают из газировки по 500 или даже больше калорий в день, и это еще больше потрясает, если вспомнить, что в сахаре калорий не так уж много – всего шестнадцать на чайную ложку[411]. Чтобы получить так много калорий, сахара нужно съесть немало. Проблема в том, что мы так и поступаем. Причем фактически постоянно.
 	Начать с того, что почти все продукты, проходящие какую-либо обработку, содержат добавленный сахар. По некоторым подсчетам, около половины всего употребляемого нами сахара прячется там, где мы его даже не замечаем: в хлебе, салатных заправках, соусах, кетчупе и других продуктах, которые обычно не воспринимаются как сладкие. Примерно 80 % всех бакалейных продуктов содержат добавленный сахар. Кетчуп «Хайнц» состоит из него почти на четверть. На единицу объема в нем больше сахара, чем в кока-коле.
 	Осложняет ситуацию то, что много сахара содержится и в полезной еде. Печень не делает различий между сахаром, извлеченным из яблока и из конфеты. Пол-литровая бутылка «Пепси» содержит около тринадцати чайных ложек добавленного сахара и не имеет абсолютно никакой пищевой ценности. В трех яблоках содержится столько же сахара, но они компенсируют вам это витаминами, минералами и клетчаткой, не говоря уже о сытности. При всем этом даже яблоки в наши дни гораздо слаще, чем положено. Дэниел Либерман отмечает, что селекция осознанно привнесла в современные фрукты гораздо больше сахара, чем было в них когда-то. Фрукты, которые ел Шекспир, пожалуй, были не слаще современной морковки[412].
 	Многие фрукты и овощи стали менее полезными, чем были раньше. Дональд Дэвис, биохимик из Техасского университета, в 2011 году сравнил пищевую ценность различных продуктов в 1950 году и в наше время – и обнаружил существенное снижение практически во всем. Современные фрукты, например, содержат почти на 50 % меньше железа, чем в начале 1950-х, примерно на 12 % меньше кальция и на 15 % меньше витамина А. Современные сельскохозяйственные практики, как выясняется, направлены на высокую урожайность и быстрый рост в ущерб качеству.
 	США оказались в странной, парадоксальной ситуации: жители этой страны, по сути, самые перекормленные люди в мире – и при этом их рацион на удивление беден питательными веществами. Сравнения с прошлым проводить сложно, потому что в 1970 году Конгресс упразднил единственное всестороннее федеральное обследование состояния питания, которое когда-либо проводилось в США, поскольку предварительные результаты всех смутили. «Значительный процент исследованного населения питается неполноценно либо находится в зоне высокого риска развития пищевых расстройств», – заключило обследование непосредственно перед тем, как его прикрыли.
 	Сложно понять, какие выводы из всего этого сделать. По данным «Краткого статистического обзора США», объем овощей, съедаемых среднестатистическим американцем, в период с 2000 по 2010 год снизился на 30 фунтов (14 кг). Цифра кажется пугающей, пока вы не осознаете, что самый популярный овощ в Америке, причем лидирующий с большим отрывом, – это картошка фри[413]. (Она составляет четверть всего объема потребляемых американцами овощей.) В наши дни, урезав потребление подобных «овощей» на 14 килограммов, вы, пожалуй, нешуточно оздоровите свой рацион.
 	Ярчайшим примером того, какую путаницу можно обнаружить в советах диетологов, является вот какое заключение экспертной комиссии Американской кардиологической ассоциации: 37 % американских диетологов считают кокосовое масло, которое, по сути, представляет собой насыщенный жир в жидкой форме, «полезной для здоровья едой». Допустим, кокосовое масло – вкусное, но оно принесет вам не больше пользы, чем большая ложка прожаренного сливочного масла. Дэвид Либерман считает это иллюстрацией недостатка диетологической грамотности. «Людям просто не всегда рассказывают правду. Можно выучиться на врача, но так ничего и не узнать о нутрициологии. Это просто безумие».
 	Пожалуй, ничто так не отражает противоречивости мнений в вопросе современного рациона, как долгие и неразрешенные споры о соли. Соль для нас жизненно необходима. С этим спорить бессмысленно. Без соли мы бы умерли. Именно поэтому у нас есть для нее специальные вкусовые рецепторы. Нехватка соли практически так же опасна, как нехватка воды. Поскольку наши тела неспособны сами вырабатывать соль, нам приходится добывать ее из пищи. Проблема только в том, как определить верное количество. Слишком мало соли – и вас охватит слабость, апатия, которая в конце концов закончится гибелью. Слишком много – и кровяное давление взлетит до небес, повышая риск инфаркта и инсульта.
 	Среднестатистический американец потребляет примерно 3400 мг соли в день. Этого очень сложно избежать: легкий обед из супа и бутерброда, не особенно пересоленных, уже может вывести вас за черту. Многие считают, что 3400 мг – это слишком много, что такие дозы сильно увеличивают риск инфаркта и инсульта. Всемирная организация здравоохранения советует употреблять не больше 2000 мг соли в день. Но другие эксперты утверждают, что польза такого понижения не доказана и что на самом деле оно может оказаться вредным.
 	Одно проведенное в Британии исследование установило, что целых 30 000 британцев в год погибают от длительного повышенного потребления соли. Однако другое исследование пришло к выводу, что соль никому не приносит вреда, за исключением людей с повышенным кровяным давлением. По результатам третьего же оказалось, что люди, которые едят много соли, на самом деле живут дольше. Метаанализ, проведенный в Университете Макмастера в Канаде, на материале 133 000 людей в пятидесяти странах обнаружил связь между высоким употреблением соли и сердечными заболеваниями только у людей, уже страдающих от гипертонии, в то время как корреляция низкого потребления соли (менее 3000 мг в день) и повышенного риска сердечных заболеваний обнаружилась у обеих групп. Другими словами, по данным этого исследования, недостаток соли как минимум столь же опасен, как и избыток[414].
 	Как выясняется, главная причина того, что стороны не могут прийти к консенсусу, в том, что они обе становятся жертвами «предвзятости подтверждения» (это если выражаться статистическими терминами). А если проще – они не слушают друг друга. Исследование, проведенное в 2016 году «Международным журналом эпидемиологии», выявило, что исследователи с обеих сторон чаще всего цитируют научные работы, подтверждающие их мнение, и игнорируют те, что идут с ним вразрез, либо отмахиваются от них. «Мы обнаружили, что опубликованная литература почти не содержит дискуссии, а скорее излагает два почти совершенно отдельных и несовместимых друг с другом научных взгляда», – заключили авторы исследования[415].
 	Пытаясь найти ответ, я встретился с Кристофером Гарднером, директором исследований в области нутрициологии и профессором медицины в Стэнфордском университете в Пало-Альто, Калифорния. Кристофер – весельчак, дружелюбный и легкий в общении. Ему под шестьдесят, но выглядит он как минимум на пятнадцать лет моложе. (Как и, кажется, большинство жителей Пало-Альто.) Мы встретились в ресторане местного торгового центра. Он приехал на велосипеде, чему я совершенно не удивился.
 	Гарднер – вегетарианец. Я спросил, что его сподвигло – этические ли соображения или здоровье. «Вообще-то поначалу я просто пытался произвести впечатление на девушку, – с улыбкой признался он. – Это было еще в восьмидесятых. А потом я понял, что мне нравится». Более того, понравилось Гарднеру настолько, что он даже открыл вегетарианский ресторан, но потом почувствовал, что ему не хватает теоретических знаний, и выучился на нутрициолога, углубившись в науку. У него очень свежий и рациональный подход к тому, что нам следует и не следует есть. «В принципе, все очень просто, – говорит он. – Поменьше добавленного сахара, поменьше очищенного зерна и побольше овощей. По сути, нужно просто пытаться есть больше полезных вещей и меньше вредных. Для этого не надо иметь научную степень».
 	На практике, однако, все не так прямолинейно. Мы все имеем склонность, практически на подсознательном уровне, к вредной еде. Студенты Гарднера продемонстрировали это в прекрасном своею простотой эксперименте, проведенном в кафетериях университета. Каждый день там подавали вареную морковь с разными ярлыками. Сама морковь была одна и та же, и ярлыки не врали, просто в них подчеркивались разные ее свойства. В первый день морковь называлась обычной морковью, во второй – с низким содержанием натрия, в третий – с высоким содержанием клетчатки и, наконец, в последний – глазированной. «Студенты разобрали на 25 % больше глазированной моркови, в названии которой был намек на сахар, – сказал Гарднер, опять широко улыбаясь. – Они умные ребята. Они понимают все проблемы, связанные с весом и здоровьем, и все равно выбрали вредный вариант. Это рефлекс. Те же результаты мы получили со спаржей и брокколи. Одолеть собственное подсознание очень непросто».
 	Гарднер предупреждает, что на этой слабости отлично умеют играть производители еды. «Реклама многих продуктов кричит о низком содержании соли, жира или сахара, но практически всегда, когда производители снижают один из этих показателей, они резко повышают два остальных, чтобы компенсировать. Или добавляют омега-3 в брауни, а потом печатают это большими буквами на упаковке, чтобы выдать его за полезный продукт. Но это все равно брауни! Проблема общества в том, что мы едим много мусора. Даже банки продовольствия в основном выдают переработанную пищу. Нам просто нужно изменить пищевые привычки людей».
 	Гарднер считает, что это уже происходит, хоть и медленно. «Я уверен, лед уже тронулся, – говорит он. – Но привычки за одну ночь не меняются».
 	Разговорами о риске легко напугать. Часто пишут, что ежедневная порция переработанного мяса увеличивает риск колоректального рака на 18 процентов, и это чистейшая правда. Но, как отмечает Джулия Беллуз из журнала Vox, «риск заболеть колоректальным раком в течение жизни у человека составляет пять процентов, и ежедневное потребление переработанного мяса увеличивает этот риск на один процент, до шести (это как раз восемнадцать процентов от пяти)». Иными словами, если сотня людей каждый день всю жизнь будет съедать по хот-догу или сэндвичу с беконом, один из них заболеет колоректальным раком (в дополнение к тем пяти, которые и так им бы заболели). Быть может, идти на риск и не стоит, но это не смертный приговор.
 	Очень важно видеть отличие между вероятностью и судьбой. Только то, что вы – тучный человек, или курильщик, или ведете малоподвижный образ жизни, еще не означает, что вы обречены на безвременную кончину. Так же как аскетичный образ жизни не гарантирует, что вы избежите всех опасностей. Примерно 40 процентов людей с диабетом, хронической гипертонией или сердечно-сосудистыми заболеваниями до болезни находились в прекрасной физической форме, а примерно 20 процентов людей на грани ожирения прекрасно доживают до очень преклонного возраста, не предпринимая по этому поводу никаких мер[416]. Регулярно занимаясь спортом или поедая зеленый салат, вы не выторгуете себе долгой жизни. Однако вероятность ее повысите.
 	В здоровье сердца вовлечено так много переменных – физические упражнения и образ жизни, употребление соли, алкоголя, сахара, холестерина, трансжиров, насыщенных жиров, ненасыщенных жиров и т. д., – что возлагать вину за сердечные проблемы на что-то одно почти наверняка будет ошибкой. Инфаркт, как выразился один врач, это «на пятьдесят процентов – генетика и на пятьдесят – чизбургер»[417]. Это, конечно же, преувеличение, но суть верна.
 	Похоже, безопасней всего остановиться на сбалансированном и умеренном питании. Короче говоря, самый разумный выбор – это разумный выбор.
 
Глава 15
 Нутро 

	Счастье – это хороший счет в банке, хороший повар и хорошее пищеварение.
 Жан-Жак Руссо

	Внутри вы поистине огромны. Длина вашего желудочно-кишечного тракта, если вы мужчина средних размеров, составляет около сорока футов (12 метров), если женщина – чуть меньше. Площадь поверхности всех этих трубок – примерно пол-акра (0,2 гектара)[418].
 	Время кишечного транзита, как называют его профессионалы, – очень личное дело; он резко варьируется у разных людей, да и у одного человека бывает разным в зависимости от активности и питания в конкретный день. Мужчины и женщины в этой области на удивление разнятся. У мужчин среднее время путешествия еды от рта к анальному отверстию составляет пятьдесят пять часов. У женщин обычно доходит до семидесяти двух. Еда задерживается внутри них почти на целый день дольше – и мы не знаем, каковы последствия, если они вообще есть[419].
 	Однако, грубо говоря, каждая порция еды проводит примерно четыре-шесть часов в желудке, затем шесть – восемь часов в тонком кишечнике, где все питательное (или калорийное) изымается и распределяется по организму для использования либо (увы!) откладывается. И еще до трех дней в прямой кишке, где миллиарды и миллиарды бактерий подбирают то, с чем не сумел справиться остальной кишечник: по большей части клетчатку. Именно поэтому нам постоянно говорят есть больше клетчатки: она нужна кишечным бактериям, а заодно, по не очень понятным причинам, снижает риск сердечных заболеваний, диабета, рака кишечника и вообще самых разных смертельных болячек[420].
 	Практически все полагают, что желудок находится в животе, но на самом деле он гораздо выше и заметно смещен из центра влево. Его длина где-то дюймов десять (25 см), а форма напоминает боксерскую перчатку. Манжет перчатки, куда поступает еда, называется привратником, а кулак – дном. Желудок – не настолько важный орган, как может показаться. Мы слишком высокого о нем мнения. Он слегка способствует пищеварению, как физически, так и химически: сжимает содержимое мышечными сокращениями и вымачивает его в соляной кислоте, однако его роль в пищеварении скорее вспомогательная, чем ключевая. Многие люди переносят операцию по удалению желудка без каких-либо серьезных последствий. Настоящее пищеварение и всасывание нутриентов – то есть питание организма – начинается ниже.
 	Объем человеческого желудка – примерно 1,4 литра; по сравнению с желудками других животных это не слишком много. Желудок крупной собаки, например, вмещает вдвое больше еды, чем наш. Еда, достигшая в желудке консистенции горохового супа, называется химусом. Кстати, когда у вас булькает в животе, звук раздается не из желудка, а из толстой кишки[421]. По-научному эти переливы называются «борборигмами».
 	Однако желудок все-таки делает одну важную вещь – убивает множество микробов соляной кислотой. «Если бы не желудок, очень многие продукты вызывали бы тошноту», – сказала мне Кейти Роллинс, главный хирург и лектор Ноттингемского университета.
 	Чудо, что какие-то микробы вообще прорываются сквозь этот заслон, – но это так, о чем мы все знаем на своем горьком опыте. Отчасти проблема в том, что мы буквально набиваем себя зараженными продуктами. Расследование, проведенное в 2016 году Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США, выявило, что 84 процента куриных грудок, почти 70 процентов говяжьего фарша и едва ли не половина свиной вырезки содержит кишечную E. coli, а это плохие новости для всех, кроме самой coli.
 	Пищевые отравления – скрытая американская эпидемия. Каждый год в США от них погибает три тысячи человек – население целого маленького городка, – а еще около ста тридцати тысяч оказывается в больницах[422]. Их участь бывает поистине кошмарной. В декабре 1992 года Лорен Бет Рудольф съела чизбургер в закусочной Jack in the Box в Карлсбаде, Калифорния. Спустя пять дней она оказалась в больнице с ужасными болями в животе и кровавым поносом; состояние быстро ухудшалось. В больнице она перенесла три обширных инфаркта и умерла. Ей было шесть лет.
 	За следующие нескольких недель заболело еще семьсот человек, посетивших семьдесят три ресторана той же сети в четырех штатах. Трое из них умерли. У других отказали внутренние органы. Причиной оказалась E. coli в недожаренном мясе. По сведениям сайта Food Safety News, представители компании Jack in the Box знали, что мясо в их гамбургерах недостаточно прожарено, «но решили, что приготовление при требуемых 155 градусах делает его слишком жестким»[423], [424].
 	Не менее смертоносна и сальмонелла, которую называют «самым вездесущим патогеном в природе». Каждый год в США регистрируется около 40 000 случаев сальмонеллеза, но реальные цифры, как предполагается, гораздо выше. По одним подсчетам, на каждый зарегистрированный случай приходится 28 незарегистрированных. Это значит 1 120 000 случаев в год. По данным исследования Министерства сельского хозяйства США, около четверти всей курицы, продающейся в магазинах, заражено сальмонеллой[425]. Лечения от сальмонеллеза не существует.
 	Сальмонелла не имеет никакого отношения к лососю, хоть он по-английски и называется salmon. Она получила такое название в честь Дэниела Элмера Сальмона, ученого из Министерства сельского хозяйства США, но на самом деле была открыта его помощником Теобальдом Смитом, очередным забытым героем истории медицины. Смит, родившийся в 1859 году, был сыном немецких иммигрантов (изначально их фамилия была Шмидт), живших на севере штата Нью-Йорк. Он знал немецкий с детства и потому сумел заметить и оценить эксперименты Роберта Коха быстрее, чем большинство его американских современников. Он самостоятельно выучился методам Коха по культивации бактерий и таким образом обнаружил сальмонеллу в 1885 году, когда это было еще не под силу ни одному американцу.
 	Дэниел Сальмон возглавлял Бюро животноводства в Министерстве сельского хозяйства США и по большому счету занимался административными делами, но в те времена было принято указывать главу бюро в качестве главного автора статей, выпускаемых министерством, соответственно, именно его имя оказалось навсегда связано с микробом. Смит также не получил должного признания за открытие патогенного одноклеточного организма бабезии, которую ошибочно назвали в честь румынского бактериолога Виктора Бабеза.
 	За свою длинную и успешную карьеру Смит также проделал важную работу в области исследования желтой лихорадки, дифтерии, африканской сонной болезни и фекального загрязнения питьевой воды, а также установил, что туберкулез у людей и домашнего скота вызывается разными микроорганизмами, доказав, что Роберт Кох ошибся в двух важных вопросах. Кох также считал, что туберкулез не передается от животных людям, а Смит доказал, что в этом он тоже ошибся. Именно благодаря этому открытию стала нормой пастеризация молока. Короче говоря, Смит был самым важным американским бактериологом золотого века этой науки и все же в наше время оказался практически забыт.
 	К слову, большинству микробов, вызывающих тошноту, требуется время, чтобы размножиться внутри организма, прежде чем они примутся за работу. От некоторых, таких как Staphylococcus aureus, вас скрутит уже через час, но большинству понадобятся как минимум сутки. Доктор Дебора Фишер из Университета Дьюка рассказала New York Times:
 	Люди обычно винят в недомогании последнее, что съели, но виновато, скорее всего, предпоследнее[426].
 
	На самом деле заражение частенько ждет гораздо позже. Листериоз, убивающий около трехсот американцев в год, иногда проявляется через целых семьдесят дней, и потому отследить источник инфекции бывает чудовищно сложно. В 2011 году от листериоза умерло тридцать три человека, прежде чем нашли причину – дыню канталупу из Колорадо.
 	Самый распространенный источник пищевых инфекций – вовсе не мясо, яйца или майонез, как обычно полагают, а зеленые листовые овощи. Они ответственны за каждое пятое отравление.

 
	Очень долгое время практически все, что было нам известно о работе желудка, мы узнали благодаря несчастному случаю. Как-то летом 1822 года покупатель в универмаге острова Макино на озере Гурон в верхней части штата Мичиган рассматривал ружье, и оно случайно выстрелило. По несчастью, молодой канадский охотник на пушных зверей по имени Алексис Сен-Мартен стоял всего в метре и оказался на линии огня. Выстрел проделал у него в груди дыру, прямо под левым соском, и наградил даром, которого Сен-Мартену вовсе не хотелось: самым знаменитым желудком в истории.
 	Сен-Мартен чудесным образом выжил, но дыра так полностью и не затянулась. Его врач, американский военный хирург Уильям Бомонт, осознал, что дыра диаметром в дюйм подарила ему необычайное окно, сквозь которое можно заглянуть внутрь несчастного охотника и получить прямой доступ к его желудку. Бомонт забрал Сен-Мартена к себе домой и присматривал за ним, но в ответ (что было закреплено официальным договором) имел право проводить на своем госте эксперименты. Для Бомонта это была ни с чем не сравнимая возможность. В 1822 году никто не знал, что происходит с едой после того, как она исчезает в горле. Желудок Сен-Мартена единственный на Земле можно было изучать напрямую.
 	Эксперименты по большей части ограничивались погружением в желудок Сен-Мартена кусочков разной еды на шелковых нитях; Бомонт оставлял их там на определенный промежуток времени, а потом вытаскивал и изучал, что с ними стало. Иногда он во имя науки пробовал их на вкус, оценивая кислотность, и в результате вывел, что основным пищеварительным агентом желудка является соляная кислота. Это был настоящий прорыв; он произвел бурное волнение в гастроэнтерологических кругах и принес Бомонту известность.
 	Сен-Мартен был не самым покладистым подопытным в истории. Он частенько сбегал от Бомонта, и однажды тот выслеживал его целых четыре года. Несмотря на подобные помехи, в конце концов Бомонт опубликовал эпохальный труд «Эксперименты и наблюдения за желудочным соком и физиологией пищеварения» (Experiments and Observations on the Gastric Juice and the Physiology of Digestion). В течение примерно столетия практически всеми знаниями о процессе пищеварения медики были обязаны желудку Сен-Мартена.
 	Как ни парадоксально, Сен-Мартен пережил Бомонта на 27 лет. Немного поскитавшись, он вернулся в родной город Сен-Томас в провинции Квебек, женился, вырастил с женой шестерых детей и скончался в возрасте 86 лет – в 1880-м, почти через шесть десятков лет после несчастного случая, который сделал его знаменитостью[427], [428].

 
	Сердце пищеварительного тракта – это тонкий кишечник: примерно семь с половиной метров (25 футов) свернутой в кольца трубки, в которой происходит большая часть пищеварения. Тонкий кишечник традиционно делится на три отдела: двенадцатиперстная кишка (так ее назвали еще в Древнем Риме, потому что ее длина занимала примерно 12 пальцев среднестатистического мужчины), тощая кишка («тощая» потому, что у трупов она обычно оказывается пустой) и подвздошная кишка (названная по локализации). Однако на самом деле это абсолютно искусственное деление. Если вы вытащите свой кишечник и разложите на земле, то не сможете определить, где начинается один отдел и заканчивается другой.
 	Тонкий кишечник выстлан крохотными ресничками, которые значительно увеличивают площадь его поверхности. Еда продвигается в ходе сокращений, которые называются перистальтикой, – реснички при этом работают, как болельщики на стадионе, делающие «волну». Скорость продвижения – примерно дюйм в минуту. Возникает естественный вопрос: почему все наши едкие пищеварительные соки не прожигают стенки кишечника? Ответ заключается в том, что желудочно-кишечный тракт выстлан одиночным слоем защитных клеток – эпителием. Эти клетки-стражи вместе с производимой ими вязкой слизью – единственное, что не дает вам переваривать собственную плоть. Если эта ткань прорвется и содержимое кишечника попадет в полость тела, можете не сомневаться, вам придется несладко. Впрочем, подобное происходит лишь очень редко. Этот клеточный фронт подвергается таким ожесточенным атакам, что клетки в нем обновляются каждые три-четыре дня – пожалуй, быстрее, чем где-либо еще в организме.
 	Снаружи тонкую кишку, словно садовая стена, опоясывает более широкий трубопровод, именуемый толстой кишкой. Там, где тонкая и толстая кишки соединяются (сразу над поясом, на правой стороне тела), находится мешочек под названием «слепая кишка»: это важный орган для травоядных, но для человека он особенного значения не имеет. От слепой кишки отходит пальцевидный отросток, который называется аппендиксом. Его практическое назначение туманно, однако от его разрыва или инфекций в мире каждый год погибает около 80 000 человек.
 	Аппендикс еще называют червеобразным отростком – из-за соответствующей формы. Довольно долго об аппендиксе было известно лишь то, что вы ничего не потеряете, если его лишитесь, – и это позволяло предположить, что в нем нет вовсе никакой нужды. Но сегодня передовые ученые считают, что аппендикс служит резервуаром для кишечной микрофлоры.
 	У каждого шестнадцатого жителя развитых стран в какой-то момент прихватит аппендикс – и этого достаточно, чтобы аппендицит стал самой распространенной причиной срочного хирургического вмешательства. По данным Американской коллегии хирургов, в Соединенных Штатах с аппендицитом ежегодно госпитализируют около 250 000 человек и около трехсот из них умирает[429]. Без оперативного вмешательства многие случаи аппендицита приводили бы к летальному исходу. Когда-то он был очень распространенной причиной смерти. Частота случаев острого аппендицита в наше время в развитых странах примерно вполовину меньше, чем была в 1970-х годах, и никто точно не знает почему[430]. В богатых странах он по-прежнему наблюдается чаще, чем в развивающихся, хотя темпы заболеваемости в последних быстро растут. Предположительно, дело в меняющихся пищевых привычках, однако опять-таки никто не знает наверняка.
 	Самая удивительная история успешной аппендэктомии, о какой мне доводилось слышать, произошла на борту американской подводной лодки «Морской дракон» в контролируемых Японией водах Южно-Китайского моря во время Второй мировой войны. У моряка по имени Дин Ректор из Канзаса развился очевидный острый аппендицит, а на борту не было ни одного представителя квалифицированного медицинского персонала. Так что командир отдал приказ корабельному помощнику фармацевта Уилеру Брайсону Лайпсу (насколько нам известно, в родстве с автором этой книги он не состоит) провести операцию. Лайпс возразил, что у него нет медицинской подготовки, он не знает, как выглядит аппендикс и где его искать, а также не располагает необходимыми инструментами. На это командир приказал ему сделать все возможное, раз уж он все равно наиболее близкий к медицине человек на борту.
 	Талантом успокаивать пациентов Лайпс, признаться, не обладал. Вот как он ободрил Ректора перед операцией: «Слушай, Дин, я раньше ничего подобного не делал, но у тебя все равно мало шансов выкарабкаться, поэтому – что скажешь?»
 	Лайпс умудрился дать Ректору наркоз – что само по себе достижение, ведь у него не было никаких инструкцией по дозировке, – после чего, надев на лицо чайное ситечко, проложенное марлей, вместо хирургической маски и вооружившись инструкцией по оказанию первой помощи, разрезал Ректора кухонным ножом. Каким-то образом ему удалось найти и удалить воспаленный аппендикс, а потом зашить рану. Ректор каким-то чудом выжил и полностью восстановился. К сожалению, прожить долгую и здоровую жизнь ему все равно не удалось – он был убит три года спустя в ходе боевых действий на другой подводной лодке, примерно в том же месте, где ему делали аппендэктомию. Лайпс же прослужил во флоте до 1962 года и благополучно дожил до 84 лет, однако никогда больше не делал операций – что, само собой, и к лучшему.

 
	Тонкая кишка опорожняется в толстую через илеоцекальный сфинктер. Толстая кишка – это просто этакий ферментационный резервуар, вместилище фекалий, газов и бактериальной флоры, и ничего особенно срочного там не происходит. В начале XX века сэр Уильям Арбутнот Лейн, во всех остальных отношениях почтенный британский хирург, уверился в том, что вся эта застойная жижа способствует накоплению болезнетворных токсинов, что ведет к состоянию, которое он окрестил автоинтоксикацией. Он выявил аномалию, которая получила название «перегибы Лейна», и начал хирургически удалять у пациентов куски толстой кишки. Постепенно он расширил зону вмешательства и начал производить тотальную колэктомию – процедуру, в которой не было никакой необходимости. Со всей Европы к нему съезжались люди, чтобы расстаться со своей толстой кишкой. После смерти хирурга было доказано, что перегибы Лейна – целиком и полностью плод его воображения.
 	Американец Генри Коттон, заведующий больницей Трентона в штате Нью-Джерси, тоже, к несчастью, заинтересовался толстым кишечником. Коттон был убежден, что психиатрические расстройства связаны не с проблемами в мозге, а с неправильно сформированным от рождения кишечником. В итоге он начал программу лечения, к которой явно не имел никаких способностей, умудрился убить 30 % своих пациентов и не вылечил ни одного – впрочем, никто из них и не нуждался в исцелении. Также Коттон с энтузиазмом извлекал зубы – за один только 1921 год он вырвал их почти 6500 (примерно по десять у каждого пациента), причем безо всякой анестезии.
 	На самом деле толстая кишка участвует во множестве важных процессов. Она заново впитывает значительный объем воды, который возвращает обратно в тело, а еще предоставляет теплую квартиру обширным колониям микробов, питающихся тем, что не переработала тонкая кишка, и в процессе извлекает множество полезных витаминов вроде B1, B2, В6, B12 и К, которые тоже возвращает в организм. То, что осталось, направляется на выход в виде фекалий.
 	Взрослые люди в западных странах производят около 200 граммов фекалий в день, это примерно 180 фунтов, или 73 кг, в год и 14 000 фунтов (6500 кг) за всю жизнь. Кал по большей части состоит из мертвых бактерий, непереваренной клетчатки, старых клеток кишечника и остатков мертвых эритроцитов. В каждом его грамме – 40 миллиардов бактерий и 100 миллионов архей[431]. Анализ образцов кала также выявляет множество грибков, амеб, бактериофагов, альвеолятов, аскомицетов, базидиомицетов и еще кучу всего, хотя редко можно сказать с уверенностью, постоянно ли они там обитают или оказываются транзитом. Образцы кала, взятые с разницей в два дня, могут показать поразительно непохожие результаты. Даже образцы, взятые с разных участков одной порции кала, порой разнятся, словно были взяты у разных людей. До понимания всего этого нам пока еще очень далеко[432].
 	При раке кишечника практически всегда поражается толстая кишка и почти никогда – тонкая. Хотя причины никто точно не знает, многие исследователи думают, что виновато обилие бактерий в толстой кишке. Профессор Ханс Клеверс из Утрехтского университета в Нидерландах считает виновником рацион. «У мышей рак возникает в тонком, а не толстом кишечнике, – говорит он. – Но если перевести их на диету, принятую в западных странах, ситуация меняется на противоположную. То же самое происходит с японцами, которые переезжают на Запад и перенимают западный образ жизни. Они реже заболевают раком желудка и чаще – раком прямой кишки».

 
	Первым современным ученым, обратившим пристальный взгляд на стул, был Теодор Эшерих (1857–1911), молодой исследователь-педиатр из Мюнхена, который начал в конце XIX века исследовать стул младенцев под микроскопом. Эшерих обнаружил в нем девятнадцать различных видов микроорганизмов – значительно больше, чем ожидал, учитывая, что вещества в младенцев попадают лишь из двух очевидных источников – материнского молока и воздуха, которым они дышат. Самый распространенный из этих микроорганизмов был назван в его честь – Escheric-hia coli. (Сам он называл ее Bacteria coli commune.)
 	Кишечная палочка E. coli стала самым изучаемым микробом на планете. Ей посвящены буквально сотни тысяч научных работ – по словам Карла Циммера, который в своей захватывающей книге «Микрокосм» фокусируется на этой единственной поразительной бактерии. Две разновидности E. coli имеют больше генетического разнообразия, чем все млекопитающие на Земле, вместе взятые[433]. Бедный Теодор Эшерих так ничего этого и не узнал. E. coli назвали в его честь в 1918 году, через семь лет после его смерти, а официально название закрепилось только в 1958-м.
 	И наконец скажем пару слов о флатуленции (так в приличном обществе называют выделение кишечных газов). Они состоят в основном из углекислого газа (до 50 %), водорода (до 40 %) и азота (до 20 %), хотя точные пропорции отличаются у разных людей, да и у одного человека в разные дни. Около трети людей производят еще и метан, печально известный парниковый газ; остальные две трети вовсе его не выделяют. (По крайней мере, в процессе тестирования за ними этого не заметили; тесты на флатуленцию – не самая точная из дисциплин.) В запахе кишечных газов повинен в основном сероводород, хотя он и составляет всего 0,01–0,03 процента от испускаемых газов. В концентрированной форме сероводород – компонент канализационного газа – может быть смертельно опасен, но почему мы так чувствительны к его микроскопическим количествам – вопрос, на который у науки пока нет ответа. Любопытно, что, когда его концентрация доходит до смертельной, мы его уже не чувствуем. Как выразилась Мэри Роуч в книге «Путешествие еды» (Gulp) – замечательном исследовании всего, что связано с пищеварением, «обонятельные нервы оказываются парализованы»[434].
 	Комбинация кишечных газов бывает взрывоопасной. Трагический пример произошел во французском городе Нанси в 1978 году. Хирурги ввели 69-летнему мужчине в прямую кишку нагретый электрический провод с целью прижечь полип, в результате чего произошел взрыв, от которого несчастного пациента самым буквальным образом разорвало. По данным журнала «Гастроэнтерология», это был всего лишь один из «множества зарегистрированных случаев взрыва кишечных газов во время хирургического вмешательства»[435]. В наши дни врачи в основном делают лапароскопию, то есть хирургию минимального вмешательства, которая включает в себя инсуфляцию – иными словами, пациента накачивают углекислым газом. Это не только уменьшает дискомфорт и количество шрамов, но и устраняет опасность взрывных осложнений.
 
Глава 16
 Сон 

	О сон, о милый сон! Хранитель наш…
 Шекспир. «Генрих IV», часть 2(перевод Е. Бируковой)

I

	Сон – самая загадочная наша способность. Мы знаем, что он жизненно необходим, вот только не до конца понимаем почему. Мы не можем с уверенностью сказать ни зачем существует сон, ни сколько его нужно для здоровья и счастья, ни почему одни люди погружаются в него моментально, а у других с этим вечные сложности. Мы теряем на сон треть жизни. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне шестьдесят шесть лет. По сути, я проспал весь двадцать первый век.
 	Нет ни одной части тела, которая бы не получала пользу от сна и не страдала бы от его отсутствия. Если человека достаточно долго лишать сна, он погибнет. Правда, что именно его убьет – тоже загадка. В 1989 году был проведен эксперимент столь жестокий, что его едва ли когда-нибудь повторят. Исследователи из Чикагского университета не давали спать десяти крысам, пока те не умерли: смертельной усталости потребовалось от одиннадцати до тридцати двух дней. Вскрытие показало, что у крыс не было никаких аномалий, ответственных за гибель. Их тела просто не выдержали[436].
 	Со сном связывают множество биологических процессов: укрепление памяти, восстановление гормонального баланса, освобождение мозга от скопившихся нейротоксинов, перезагрузку иммунной системы. У людей с ранними признаками гипертонии, которые стали спать каждую ночь на час больше, показатели кровяного давления значительно улучшились[437]. Короче говоря, сон представляется этакой ночной настройкой организма. По высказыванию профессора Лорена Фрэнка из Калифорнийского университета в Сан-Франциско, опубликованному в журнале Nature (2013), «все считают, что сон необходим для записи воспоминаний в мозг. Вот только у этой идеи нет никаких прямых доказательств».
 	Но почему же нам приходится ради сна так решительно расставаться с сознанием? На этот вопрос ответа пока нет. А ведь во сне мы не только отключены от внешнего мира, но и (большую часть времени) фактически парализованы.
 	Очевидно, что сон – это не просто отдых. Любопытный факт: животные, впадающие в спячку, в ней тоже периодически «спят». Для большинства из нас это сюрприз, но спячка и сон – не одно и то же. По крайней мере, с точки зрения неврологии и метаболизма. Зимняя спячка скорее похожа на контузию или наркоз. Человек находится без сознания, но на самом деле не спит. Поэтому животному в спячке необходимо несколько часов обычного сна каждый день в течение этого бессознательного периода. И еще больший сюрприз: медведи, самые знаменитые из зимних сонь, на самом деле не впадают в спячку. Настоящая спячка требует полной потери сознания и сильного понижения температуры тела – зачастую почти до нуля градусов. По этому определению у медведей спячки не бывает, ведь температура тела у них остается на обычном уровне и их легко разбудить. То, что делают они, правильнее называть «торпором», или оцепенением.
 	Что бы нам ни давал сон – это куда больше, чем просто период освежающей инертности. Должна быть причина тому, что мы так страстно его желаем, даже рискуя оказаться жертвой разбойников или хищников. И все же, исходя из имеющихся данных, он не делает для нас ничего такого, чего не мог бы принести простой отдых. Также неизвестно, почему большую часть ночи мы испытываем сюрреалистичные и зачастую пугающие галлюцинации, которые называем снами. Убегать от зомби или ждать автобуса на остановке (внезапно и необъяснимо – нагишом) – не самый, на первый взгляд, удачный способ восстановить силы за темные ночные часы.
 	Однако все человечество убеждено, что сон наверняка служит какой-то важной, фундаментальной цели. Как подметил много лет назад выдающийся исследователь сна Аллан Рехтшаффен,
 	если сон не выполняет какую-то абсолютно жизненно необходимую функцию, тогда он – величайшая ошибка эволюции[438].
 
	Тем не менее, насколько нам известно, все, что делает сон, это (по выражению другого исследователя) «готовит нас к бодрствованию».
 	Спят, насколько можно судить, все животные на планете. Даже у таких простых существ, как нематоды и дрозофилы, бывают периоды покоя[439]. Необходимое количество сна у разных видов животных серьезно варьируется. Слонам и лошадям достаточно двух-трех часов за ночь. Почему так мало – неизвестно. Большинству других млекопитающих нужно спать гораздо больше. Раньше чемпионом по сну среди них считался трехпалый ленивец. И до сих пор еще говорят, что он спит по двадцать часов в день, но это касается только ленивцев в неволе, где почти нечем заняться и нет хищников. В дикой природе эта цифра ближе к десяти часам в день – ненамного больше, чем мы. Поразительно, но некоторые птицы и морские млекопитающие умеют отключать половину мозга, позволяя ей спать, пока вторая сторожит.

 
	Можно сказать, что наше современное понимание сна ведет отсчет с той декабрьской ночи в 1951 году, когда молодой исследователь сна из Чикагского университета Юджин Асерински опробовал машину по замеру мозговых волн, приобретенную университетской лабораторией. Добровольным подопытным в этом первом исследовании был его восьмилетний сын Армонд[440].
 	Через девяносто минут после того, как Армонд погрузился в, казалось бы, мирный ночной сон, Асерински с удивлением обнаружил, как аппарат встрепенулся и на бумажной ленте начали появляться рваные зигзаги, характерные для бодрствования. Но когда Асерински зашел в комнату к Армонду, тот спал. Глаза его, однако, явственно двигались под закрытыми веками. Вот так Асерински открыл фазу быстрого сна – одну из самых любопытных и загадочных во всем нашем сонном цикле. С публикацией этих новостей Асерински не спешил. Только через два года в журнале Science появилась небольшая статья с изложением его открытия[441].
 	Сейчас мы знаем, что нормальный ночной сон состоит из серии циклов, каждый из которых включает в себя четыре или пять фаз (это зависит от того, чей метод категоризации вам больше по душе). Первым делом снижается уровень сознания – чтобы полностью его отпустить, большинству из нас нужно от пяти до пятнадцати минут. После этого наступает период неглубокой, но освежающей дремоты, похожей на короткий дневной сон. Он длится около двадцати минут. Во время этих двух стадий сон такой чуткий, что вам даже может казаться, будто вы бодрствуете. Затем наступает более глубокий сон; он длится примерно час, и от него человека пробудить уже сложнее. (Некоторые ученые делят этот период на две стадии, таким образом выделяя в цикле сна пять фаз, а не четыре.) И наконец наступает фаза быстрого сна, или REM (от англ. rapid eye movement – быстрое движение глаз). Большинство снов мы видим именно в это время[442].
 	В ходе фазы REM спящий по большей части парализован, только глаза дергаются за закрытыми веками, словно следят за какими-то бурными событиями, а мозг работает так же оживленно, как в период бодрствования. На самом деле некоторые участки переднего мозга во время быстрого сна даже более активны, чем когда человек не спит и двигается.
 	Почему глаза во время REM-сна двигаются, никто наверняка не знает. Очевидная версия заключается в том, что мы «смотрим» сны.
 	Но не все тело во время этой фазы парализовано. Сердце и легкие, естественно, продолжают функционировать, и мы уже уяснили, что глаза вращаются как хотят, но все мышцы, которые контролируют движения тела, скованы. По самому распространенному объяснению, иммобилизация не дает нам навредить себе, если мы вдруг вздумаем молотить руками и ногами или попытаемся убежать от нападения во время ночного кошмара. Очень небольшое число людей страдает от так называемого расстройства поведения в фазе быстрого сна: у них конечности не парализует, и иногда они вправду наносят вред себе или партнеру, начиная двигаться во сне. У других по пробуждении паралич проходит не сразу, и жертва, проснувшись, не может пошевелиться – несомненно, очень пугающий опыт, но длится он, к счастью, всего несколько мгновений.
 	Фаза быстрого сна занимает около двух часов каждую ночь – то есть примерно его четверть. Периоды REM постепенно становятся все дольше и дольше, поэтому самые подробные сны вам снятся в последние часы перед пробуждением.
 	Циклы сна повторяются четыре-пять раз за ночь. Каждый цикл длится около полутора часов, но время может варьироваться. Быстрый сон, судя по всему, играет важную роль в развитии. Новорожденные дети проводят как минимум 50 процентов сна (который сам по себе занимает большую часть их жизни) в фазе REM. У зародыша эта цифра может достигать 80 процентов. Долгое время считалось, что сны нам снятся исключительно во время фазы быстрого сна, но исследование, проведенное в 2017 году в Висконсинском университете, выявило, что 71 % людей видели сны в других фазах (в сравнении с 95 % во время REM). Большинство мужчин испытывают во время REM эрекцию. У женщин кровь также приливает к гениталиям. Почему – никто не знает, но кажется, что напрямую это с эротическими импульсами не связано. Обычно эрекция длится у мужчин около двух часов за ночь[443].
 	Большинство из нас даже не осознает, насколько беспокойно мы ведем себя по ночам. Среднестатистический человек переворачивается или заметно меняет позу от тридцати до сорока раз за ночь[444]. Мы также просыпаемся гораздо чаще, чем можно подумать. Периоды возбуждения ЦНС и микропробуждения в сумме могут достигать получаса за ночь – и при этом оставаться незамеченными. Работая над своей книгой «Ночь» (Night), вышедшей в 1995 году, писатель А. Альварес посетил клинику сна. Ему показалось, что он спал без пробуждений, но утром, взглянув на график своего сна, он обнаружил, что просыпался двадцать три раза. А еще там было зафиксировано пять периодов сновидений, о которых он ничего не помнил.
 	Кроме обычного ночного сна, мы можем даже в дневное время впадать в промежуточное состояние между сном и бодрствованием, известное как гипнагогия, и часто даже не подозреваем об этом. Очень тревожное открытие сделали специалисты по исследованию сна, изучив поведение двенадцати пилотов в длительных перелетах: практически все в различное время полета спали или почти спали, сами того не осознавая[445].
 	Отношения между спящим человеком и окружающим миром зачастую бывают любопытными. Большинству из нас доводилось во сне испытывать внезапное ощущение падения, которое называется гипнагогическим подергиванием или миоклонической судорогой. Причины его никто не знает. По одной из теорий, оно происходит из тех времен, когда мы еще жили на деревьях – и нам важно было не свалиться на землю. Что-то вроде тестовой пожарной тревоги. Быть может, это покажется вам притянутым за уши, но вот любопытный факт: как бы крепко мы ни засыпали и как бы беспокойно ни ворочались, мы практически никогда не падаем с кроватей – даже с незнакомых, например гостиничных. Вы можете отключиться от внешнего мира, но какой-то часовой внутри вас помнит, где вы находитесь относительно края кровати, и не дает вам упасть (за исключением особых случаев – опьянения или сильной лихорадки). Какая-то часть человека, похоже, следит за тем, что делается в мире, – даже если он спит очень глубоким сном. По данным исследований Оксфордского университета, о которых Пол Мартин упоминает в книге «Считая овец» (Counting Sheep), в ходе электроэнцефалографии обнаружилось, что спящие подопытные реагировали на произнесение вслух их собственных имен, но не демонстрировали никакой реакции, когда произносились другие, незнакомые имена. Также эксперименты показывают, что люди неплохо умеют просыпаться в нужное время без будильника, а это означает, что какая-то частичка спящего разума продолжает контролировать мир за стенками черепа.
 	Быть может, сновидения – это всего лишь побочный продукт еженощной уборки, проводимой мозгом. Пока мозг вычищает мусор и сортирует воспоминания, нервные импульсы в случайном порядке выстреливают, подбрасывая нам фрагментарные образы, – примерно как при быстром переключении каналов, когда человек ищет, что бы ему посмотреть. Мозг, сталкиваясь с этим хаотичным потоком воспоминаний, тревог, фантазий и подавленных эмоций, возможно, пытается создать из них осмысленные истории – или, может быть, вовсе и не пытается, так как отдыхает сам, а просто позволяет разрозненным импульсам пролетать мимо. Это может объяснить, почему мы, как правило, не запоминаем сны, несмотря на их яркость, – потому что они на самом деле не важны и ничего не значат[446].
 II

	В 1999 году, после десяти лет тщательных исследований, ученый из Имперского колледжа Лондона по имени Рассел Фостер предоставил доказательства факта столь невероятного, что люди отказались в него верить. Фостер обнаружил, что в наших глазах в дополнение к хорошо известным палочкам и колбочкам содержится еще и третий тип фоторецепторов. Эти дополнительные рецепторы, получившие название фоточувствительных сетчаточных ганглионарных клеток, никак не связаны со зрением и существуют только для того, чтобы определять уровень освещенности: различать день и ночь. Они передают данные двум крошечным пучкам нейронов в мозгу. Эти пучки, размером примерно с булавочную головку, располагаются в гипоталамусе и известны под названием супрахиазматических ядер. Они (по одному на каждое полушарие) контролируют наши суточные ритмы, будто встроенный будильник, и говорят нам, когда просыпаться и когда заканчивать день.
 	Казалось бы, логичная, полезная информация, но, когда Фостер объявил о своем открытии, оно вызвало в мире офтальмологии бурный протест. Практически никто не мог поверить, что можно было так долго не замечать столь фундаментальное явление, как новый тип клеток. Один из слушателей во время выступления Фостера выкрикнул: «Чушь собачья!» – и демонстративно покинул зал[447].
 	«Им было нелегко смириться с мыслью, что в предмете, который они изучали 150 лет, а именно человеческом глазу, имеется тип клеток, работы которых они совершенно не заметили», – объясняет Фостер. На самом деле он оказался прав, и позже его полностью реабилитировали. «Теперь они все гораздо любезнее», – шутит он. Сегодня Фостер занимает должность профессора циркадной нейробиологии и главы офтальмологической лаборатории Наффилда в Оксфордском университете.
 	«Самое интересное в этих третьих рецепторах, – рассказал мне Фостер, когда мы встретились в его кабинете в Брейсноус-колледже, совсем рядом с Хай-стрит, – то, что они функционируют совершенно независимо от зрения. В качестве эксперимента мы попросили одну даму, совершенно слепую – она потеряла палочки и колбочки в результате генетического заболевания, – сказать нам, когда ей покажется, что свет в комнате включают или выключают. Она возмутилась такой нелепой просьбе – ведь она ничего не видит, – но мы попросили ее все равно попытаться. В итоге она ни разу не ошиблась. Пусть она лишена зрения и всякой возможности «видеть» свет, ее мозг определяет его наличие или отсутствие с идеальной точностью на подсознательном уровне. Она была поражена. И мы все тоже».
 	За время, прошедшее с открытия Фостера, ученые выяснили, что биологические часы есть у нас не только в мозгу, но и по всему телу: в поджелудочной железе, печени, сердце, почках, жировой ткани, мышцах – практически везде. И все они работают по собственному расписанию, контролируя выбросы гормонов и периоды напряженной работы или отдыха отдельных органов[448]. Рефлексы, например, быстрее всего днем, после полудня, а кровяное давление достигает пика вечером. Рано утром мужчины обычно более активно вырабатывают тестостерон, чем ближе к вечеру. Если какая-то из этих систем чересчур сильно собьется с такта, могут появиться проблемы. Сбой суточных ритмов тела, как считается, способствует диабету, сердечным заболеваниям, депрессии и значительному увеличению веса, а порой даже служит их первопричиной.
 	Супрахиазматические ядра работают в тесном сотрудничестве и близком соседстве с загадочным образованием размером с горошину – эпифизом (шишковидным телом), который располагается примерно в самой середине головы. Из-за своего центрального расположения и одиночества – большинство органов мозга парные, но у эпифиза пары нет – Рене Декарт считал его местом, где скрывается душа. Истинную функцию эпифиза – производить мелатонин, гормон, который помогает мозгу отслеживать продолжительность дня, – обнаружили только в 1950-х годах, и таким образом эпифиз стал последней расшифрованной эндокринной железой человека. Каким конкретно образом мелатонин влияет на сон, пока неизвестно. Уровень мелатонина в теле поднимается к вечеру и достигает пика посреди ночи, так что было бы логично связать его с отходом ко сну, однако он ведет себя так же и у ночных существ, которые в это время суток активны, а значит, сонливости не вызывает. В любом случае эпифиз помогает отслеживать не только дневные/ночные ритмы, но и смену времен года, что особенно важно для животных, которые впадают в спячку или размножаются в определенный сезон. На людей они тоже влияют, но мы этого практически не замечаем. Например, летом волосы растут быстрее. По удачному выражению Дэвида Бэйнбриджа, «эпифиз – это не наша душа, а наш календарь»[449]. Впрочем, любопытно, что у некоторых млекопитающих, например слонов и дюгоней, эпифиза вообще нет, и они от этого как будто вовсе не страдают.
 	Какова сезонная роль мелатонина у человека, пока не совсем понятно. Мелатонин – вещество более-менее универсальное. Ее можно обнаружить в бактериях, медузах, растениях и практически всех остальных организмах, подверженных циркадным ритмам. У людей его производительность с возрастом значительно падает. Человек в семьдесят лет производит в четыре раза меньше мелатонина, чем двадцатилетний. Почему так и какой эффект это на нас оказывает – пока только предстоит выяснить.
 	Что несомненно – так это то, что циркадную систему можно серьезно сбить с толку, нарушив привычные дневные ритмы. В знаменитом эксперименте, проведенном в 1962 году, французский ученый Мишель Сифр изолировал себя от внешнего мира, проведя восемь недель глубоко внутри горы в Альпах. В отсутствие дневного света, часов и других способов определить время Сифру пришлось догадываться о течении суток, и в итоге он с изумлением обнаружил, что насчитал всего тридцать семь дней, когда в действительности прошло пятьдесят восемь. Он разучился определять даже короткие промежутки времени. Когда его попросили отсчитать две минуты, он прождал более пяти[450].
 	За последние годы Фостер с коллегами пришли к выводу, что у нас больше сезонных ритмов, чем мы думали. «Мы обнаруживаем ритмы, – рассказывает Фостер, – во множестве неожиданных областей: в причинении вреда самому себе (self-harm), самоубийствах, жестоком обращении с детьми. Мы уверены, что сезонные пики и спады этих явлений – не просто совпадение, так как паттерны в Северном полушарии сдвинуты на полгода по сравнению с Южным». То есть если в Северном полушарии учащаются случаи какого-то поведения – например, самоубийств, – через шесть месяцев они учащаются в Южном.
 	Циркадные ритмы, судя по всему, также оказывают немалое влияние на эффективность лекарств. Иммунолог из Манчестерского университета Дэниел Дэвис заметил, что пятьдесят шесть из сотни самых продаваемых лекарств, которые мы сегодня принимаем, нацелены на чувствительные ко времени части тела. В своей книге «Невероятный иммунитет» Дэвис пишет:
 	Примерно половина из этих популярных лекарств остаются активными в организме лишь недолгое время после принятия[451].
 
	Если их принять в неправильное время, эффект от них может оказаться слабым – или никакого эффекта не будет вовсе.
 	Да, мы пока сделали только первый шаг на пути к осознанию важности циркадных ритмов для всех живых существ, но, насколько можно судить, внутренние часы есть у всех организмов, даже у бактерий. «Быть может, – говорит Рассел Фостер, – это – отличительная черта жизни».

 
	Но не одни только супрахиазматические ядра отвечают за чувство сонливости и желание лечь спать. Мы также по природе своей подвергаемся «сонному давлению» – сильному и, по сути, непреодолимому стимулу заснуть – со стороны так называемых гомеостатов сна. Желание заснуть становится тем сильнее, чем дольше мы бодрствуем. Это в значительной мере обусловлено накоплением за день в мозге определенных химических веществ, в особенности аденозина – побочного продукта выработки АТФ (аденозинтрифосфата), маленькой, но очень мощной молекулы, которая заряжает наши клетки. Чем больше накапливается аденозина, тем больше вы клюете носом. Его эффект слегка ослабляется кофеином, так что чашка кофе может вас взбодрить. Обычно обе системы работают синхронно, но изредка расходятся – например, когда мы пересекаем при длительном перелете несколько временных зон и испытываем джетлаг.
 	Сколько именно сна нужно человеку в сутки, по-видимому, дело индивидуальное, но почти у всех необходимая цифра колеблется от семи до девяти часов за ночь. Многое зависит от возраста, здоровья и того, как вы проводите время. С возрастом мы спим все меньше. Новорожденные могут спать по девятнадцать часов в сути, годовалые дети – по четырнадцать, младшешкольники – по одиннадцать-двенадцать, подростки и молодежь – примерно по десять, хотя им, как и большинству взрослых, часто не удается выспаться, так как они слишком поздно ложатся и слишком рано встают. Проблема особенно остро стоит с подростками, поскольку их циркадные ритмы порой на два часа расходятся с ритмами старших, что фактически делает их совами. Если подросток с трудом встает по утрам, это не лень, это биология. Ситуация в США осложняется тем, что на страницах The New York Times назвали «опасной традицией: ненормально ранним началом занятий в школе». По данным газеты, 86 процентов старшеклассников в Америке начинают занятия до 8:30 утра, а 10 % – до 7:30. Доказано, что более позднее начало учебного дня стимулирует посещаемость, высокие результаты на контрольных, уменьшение числа автомобильных аварий и даже снижение уровней депрессии и самоповреждения[452].
 	Почти все специалисты согласны в том, что люди всех возрастов сегодня спят меньше, чем раньше. По данным журнала Baylor University Medical Center Proceedings, среднее время сна перед рабочим днем за последние полвека упало с восьми с половиной часов до неполных семи. Другое исследование обнаружило схожую тенденцию у школьников. Ущерб, нанесенный этим недосыпом американской экономике, составляет больше шестидесяти миллиардов долларов – из-за прогулов и вялости на рабочем месте.
 	По результатам различных исследований, от 10 до 20 процентов взрослых в мире страдают бессонницей. Ее связывают с диабетом, раком, гипертонией, инсультами, сердечными заболеваниями и (что неудивительно) депрессией[453]. Журнал Nature рассказывает о проведенном в Дании исследовании, которое обнаружило, что женщины, регулярно работающие в ночную смену, на 50 процентов больше подвержены риску заболевания раком груди, чем те, кто работает только днем[454].
 	«Еще есть убедительные данные, что у недосыпающих людей выше уровень бета-амилоида (белка, который связывают с болезнью Альцгеймера), чем у тех, кто спит нормально, – сообщил мне Фостер. – Не стану утверждать, что нарушения сна вызывают Альцгеймер, но вполне вероятно, что они вносят свой вклад и ускоряют развитие болезни».
 	Для многих людей основная причина бессонницы – храп партнера. Это очень распространенная проблема. Примерно половина из нас храпит, по крайней мере иногда. Храп – это вибрация мягких тканей глотки в период, когда человек находится в бессознательном и расслабленном состоянии. Чем больше расслабленность, тем сильнее храп: именно поэтому пьяные люди храпят особенно раскатисто. Лучшие способы уменьшить храп – похудеть, спать на боку и не пить алкоголь перед сном. Сонное апноэ (от греческого слова, означающего «без дыхания») – это явление, при котором во время храпа перекрываются дыхательные пути и человек во время сна либо совсем, либо почти перестает дышать. Это происходит чаще, чем мы думаем. Примерно у 50 процентов храпящих людей наблюдается та или иная степень апноэ[455].
 	Самая тяжелая и ужасающая форма бессонницы – очень редкое явление, известное под названием «фатальная семейная бессонница» и впервые описанное учеными только в 1986 году[456]. Это наследственное заболевание (отсюда «семейная»), и наблюдается оно только у тридцати с лишним семей в мире. Страдающие от этого заболевания просто теряют способность спать и медленно умирают от истощения и множественного отказа органов. Заболевание всегда смертельно. Агент, его вызывающий, – разновидность болезнетворного белка под названием прион (англ. prion, сокращение от proteinaceous – белковый, infectious – инфекционный и particle – частица). Прионы – аномальные белки. Именно эти крохотные злодеи стоят за болезнью Крейтцфельдта – Якоба, а также коровьим бешенством (губчатой энцефалопатией крупного рогатого скота) и некоторыми другими ужасными неврологическими заболеваниями, такими как синдром Герстманна – Штраусслера – Шейнкера, о которых большинство из нас никогда не слыхали, потому что они, к счастью, редки (но все без исключения разрушительны для координации и когнитивных функций). Некоторые эксперты полагают, что прионы также играют роль в болезнях Альцгеймера и Паркинсона[457]. В случае с фатальной семейной бессонницей прионы нападают на таламус – часть мозга размером с грецкий орех, которая контролирует автоматические реакции (кровяное давление, пульс, высвобождение гормонов и т. д.). Как именно они вмешиваются в работу механизма сна, пока неизвестно, но это кошмарный способ умереть[458].
 	Еще один недуг, мешающий сну, – это нарколепсия. Обычно она ассоциируется у людей с внезапной резкой сонливостью в самые неподходящие моменты, но многие из больных ею не только засыпают, но и просыпаются против воли. Болезнь вызывается нехваткой в мозгу вещества под названием «гипокретин», которого у нас такие микроскопические количества, что его открыли только в 1998 году. Гипокретины – это нейромедиаторы, которые поддерживают в нас бодрость. Без них человек может либо резко заснуть во время разговора или трапезы, либо соскользнуть в пограничное состояние, более близкое к галлюцинациям, чем к сознанию. И наоборот: больной может чувствовать себя изнуренным и тщетно пытаться заснуть. Болезнь эта приносит немало бед, и вылечить ее нельзя, но, к счастью, встречается она довольно редко: примерно у одного человека из 2500 в западном мире и одного из около четырех миллионов среди всего населения планеты[459].
 	Более распространенные расстройства сна, имеющие общее название «парасомнии», включают в себя сомнамбулизм, неполное пробуждение (когда человек просыпается, но со спутанным сознанием), ночные кошмары и ночные ужасы. Последние два явления сложно различить, но ночные ужасы обычно более интенсивны и сильнее воздействуют на человека, хотя, что любопытно, зачастую наутро жертвы вообще о них не помнят. Многие парасомнии больше распространены у детей, чем у взрослых, и обычно исчезают в период пубертата, если не раньше.
 	Рекорд по сознательному бодрствованию поставил в декабре 1963 года семнадцатилетний старшеклассник из Сан-Диего по имени Рэнди Гарднер: он умудрился не спать 264,4 часа (одиннадцать дней и 24 минуты) в рамках школьного научного проекта[460]. Первые несколько дней дались ему относительно легко, но со временем он впал в раздражительность, сознание стало спутанным, и в конце концов все его существование превратилось в серию размытых галлюцинаций. По окончании проекта Гарднер рухнул на кровать и проспал четырнадцать часов. «Помню, когда проснулся, в голове было мутно, но не больше, чем у обычного человека», – рассказал он в интервью Национальному публичному радио в 2017 году[461]. Режим Гарднера вернулся в норму, и никаких заметных последствий для здоровья он не ощутил. Однако позже в жизни у него началась страшная бессонница, что, по его мнению, стало «кармическим ответом» на приключения юности.
 	Наконец, нужно сказать пару слов о загадочном, но вездесущем вестнике усталости – зевании. Никто не знает, почему мы зеваем. Дети зевают еще в утробе (и икают тоже). Люди в коме зевают. Это неотъемлемая часть нашей жизни, и в то же время мы не можем объяснить, для чего именно служит зевок. Есть версия, что он каким-то образом высвобождает излишки углекислого газа, но никому еще не удалось объяснить, как именно. По другой версии, зевок доставляет к мозгу более прохладный воздух, слегка прогоняя сонливость, но я что-то пока не встречал людей, которые бы чувствовали себя после зевка посвежевшими и взбодрившимися. Что более важно, ни одно научное исследование еще не продемонстрировало связи между зеванием и энергией. Зевание даже не коррелирует напрямую с усталостью. Более того, чаще всего мы зеваем в первые пару минут после крепкого ночного сна – иными словами, когда только-только отдохнули[462].
 	Пожалуй, самый необъяснимый аспект зевания – это его потрясающая заразность. Мы чувствуем настойчивую потребность зевнуть не только когда видим, как зевают другие, но даже при одной только мысли о зевании. Вам почти наверняка хочется зевнуть вот прямо сейчас. И, откровенно говоря, в этом нет ничего плохого.
 
Глава 17
 Спускаемся ниже 

	Во время визита президента на ферму миссис Кулидж спросила экскурсовода, сколько раз в день совокупляется петух. «Десятки раз», – последовал ответ. «Не могли бы вы рассказать об этом президенту?» – попросила миссис Кулидж.
 	Когда до курятника добрался и сам президент, ему передали эти слова. «Все время с одной и той же курицей?» – поинтересовался Кулидж. «Нет, мистер президент, всегда с разными». Он неторопливо кивнул и попросил: «Передайте это миссис Кулидж».
 «Лондонское книжное обозрение»,25 января 1990 года[463]

I

	Немного странно это осознавать, но мы очень долгое время не знали, почему одни люди рождаются мужчинами, а другие – женщинами. Хотя хромосомы еще в 1880-е годы открыл весьма плодовитый ученый с весьма пышным именем Герман Генрих Вильгельм Готфрид фон Вальде́йер-Гарц (1836–1921), их значения тогда не поняли и не оценили[464]. (Он назвал их хромосомами из-за того, как хорошо они абсорбировали химические красители под микроскопом.) Теперь мы, конечно же, знаем, что у женщин две X-хромосомы, а у мужчин – одна Х и одна Y, и именно в них коренятся все различия полов, но это знание пришло к людям еще не скоро. Даже в самом конце XIX века большинство ученых считало, что пол определяется не химией, а внешними факторами, такими как рацион питания, температура воздуха или даже настроение матери на ранних стадиях беременности.
 	Первый шаг к решению этой загадки был сделан в 1891 году, когда Герман Хенкинг, молодой зоолог из Гёттингенского университета в Центральной Германии, исследуя яички клопа-солдатика рода Pyrrhocoris, заметил странную вещь. У всех рассмотренных особей одна хромосома всегда держалась особняком. Он назвал ее Х-хромосомой из-за загадочности, а не формы, как практически все думают. Его открытие вызвало интерес у других биологов, но самого Хенкинга, похоже, не захватило. Вскоре он перешел на работу в Ассоциацию рыбохозяйств Германии, где посвятил свою жизнь исследованию популяций рыб Северного моря и, насколько известно, ни разу больше и не взглянул на яичко насекомого.
 	Через четырнадцать лет после случайного открытия Хенкинга на другой стороне Атлантики произошел настоящий прорыв. В Брин-Мар-колледже в Пенсильвании ученая по имени Нетти Стивенс занималась похожими исследованиями репродуктивного аппарата мучного хрущака и открыла еще одну необычную хромосому, а затем – и это был ключевой момент – осознала, что эта хромосома, кажется, определяет пол. Стивенс назвала ее Y, продолжая алфавитный ряд, начатый Хенкингом.
 	Нетти Стивенс заслуживает большей известности. Она родилась в 1861 году в Кавендише, штат Вермонт (по стечению обстоятельств, именно там тринадцатью годами ранее Финеасу Гейджу пробило череп ломом на строительстве железной дороги), и выросла в семье с самым скромным достатком. Чтобы осуществить свою мечту и получить высшее образование, ей потребовалось немало времени. Несколько лет она проработала учительницей и библиотекаршей, но наконец в 1896 году, уже в относительно солидном тридцатипятилетнем возрасте, поступила в Стэнфордский университет, а в сорок два года – трагически близко к концу своей недолгой жизни – получила ученую степень. Заняв место младшего научного сотрудника в Брин-Мар, Стивенс с головой окунулась в научную деятельность, опубликовала 38 статей и открыла Y-хромосому.
 	Если бы тогдашняя общественность осознала истинное значение ее открытия, Нетти Стивенс практически наверняка получила бы Нобелевскую премию. Вместо этого долгие годы честь открытия Y-хромосомы обычно приписывалась Эдмунду Бичеру Уилсону, который независимо от нее пришел к тому же выводу примерно в то же время (кто именно был первым, долгое время служило предметом ожесточенных споров), но серьезности своего вывода в полной мере не осознал. Стивенс, без сомнения, достигла бы и больших высот в науке, но заболела раком груди и безвременно скончалась в 1912-м – всего через одиннадцать лет после начала профессиональной научной деятельности.
 	На рисунках хромосомы X и Y всегда изображают приблизительно похожими на X и Y, но в действительности большую часть времени они совсем не похожи ни на какие буквы алфавита. Во время деления клеток X-хромосомы и правда ненадолго принимают форму X, но ее же принимают и все неполовые хромосомы. Что касается Y-хромосом, то они напоминают Y лишь отдаленно. Вообще, то, что у них есть хоть какое-то кратковременное сходство с буквами, в честь которых их назвали, – просто удивительное совпадение[465].
 	В прошлом хромосомы изучать было весьма нелегко. Большую часть своего существования они проводят, свернувшись запутанным клубком в клеточном ядре. Единственным способом их пересчитать было добыть свежие образцы из живых клеток во время деления, а задача эта непростая. По одному из рассказов, клеточные биологи «буквально ждали у подножия виселицы, чтобы раздобыть яички казненного сразу после смерти, прежде чем хромосомы слипнутся»[466]. И даже тогда они частенько накладывались друг на друга и размывались, делая невозможными точные подсчеты. Но в 1921 году цитолог из Техасского университета Теофилус Пейнтер объявил, что получил хорошие изображения, и с горячей уверенностью сообщил, что насчитал двадцать четыре пары хромосом. Это заявление никто не оспаривал в течение тридцати пяти лет, и лишь в 1956 году, после более внимательного изучения, выяснилось, что на самом деле у нас всего 23 пары хромосом[467]. Причем это было ясно видно на всех изображениях (в том числе как минимум на одной иллюстрации в популярном учебнике), да только никому не приходило в голову проверить.
 	Что именно делает нас женщинами или мужчинами, мы выяснили еще позднее. Лишь в 1990 году две команды лондонских ученых – одна в Национальном институте медицинских исследований, а другая в Императорском фонде по исследованию рака – выявили область Y-хромосомы, определяющую пол, и назвали ее «ген SRY» (от английского sex-determining region on the Y, то есть «определяющая пол область на Y»). Спустя бесчисленные поколения мальчиков и девочек человечество наконец-то узнало, каким образом производит их на свет[468].
 	Y-хромосома – любопытная кроха. В ней всего около 70 генов, в других хромосомах их насчитывается до 2000. Y-хромосома уменьшается уже на протяжении 160 миллионов лет. По подсчетам, если текущая скорость уменьшения сохранится, через 4,6 миллиона лет она может вовсе исчезнуть[469], [470]. К счастью, это не означает, что с нею через 4,6 миллиона лет исчезнут и мужские особи. Просто гены, определяющие половые признаки, возможно, переместятся на другую хромосому. Более того, наше умение манипулировать репродуктивным процессом, скорее всего, за 4,6 миллиона лет значительно отточится, поэтому вряд ли стоит терять из-за этой мысли сон.
 	Интересно, что в сексе вообще-то нет необходимости. Немалое число организмов от него уже отказалось. Например, гекконы – маленькие зеленые ящерки, которых часто можно увидеть в тропиках (они спокойно сидят, приклеившись к отвесным стенам, будто игрушки на присосках). Гекконы полностью избавились от самцов. Это чуточку тревожно осознавать, если вы мужчина, но без нашего вклада в репродуктивное дело легко можно обойтись. Яйца гекконов – клоны матери, и из этих яиц вылупляются новые поколения гекконов. С точки зрения матери, это отличное положение дел, ведь так потомству передаются все сто процентов материнских генов. При традиционном половом акте каждый партнер передает ребенку только 50 процентов генов – и это количество с каждым новым поколением неумолимо уменьшается. У внуков будет уже только четверть ваших генов, у правнуков – одна восьмая, у праправнуков – одна шестнадцатая и так далее, все меньше и меньше. Если вы мечтаете о генетическом бессмертии, половое размножение – никудышный способ его достичь. Как заметил Сиддхартха Мукерджи в книге «Ген» (The Gene: An Intimate History), термин «репродукция» к людям на самом деле не относится. Репродукция бывает у гекконов. У нас же – рекомбинация[471].
 	Пусть секс и разбавляет наш личный вклад в будущие поколения, зато он приносит пользу виду. Перемешивание и перекомпоновка генов выливаются в разнообразие, которое обеспечивает нам безопасность и сопротивляемость. Болезням в итоге сложнее прокатиться по всей популяции. А еще это означает, что мы можем эволюционировать. Можем сохранять удачные гены и избавляться от тех, что мешают коллективному успеху. Клонирование бесконечно повторяет одно и то же. Секс дарит миру Эйнштейна и Рембрандта – хотя, конечно, и кучу придурков тоже.

 
	Пожалуй, ни одна сфера человеческой жизни не отличается меньшей определенностью и не сопротивляется так яростно открытому обсуждению, как секс. Едва ли есть более явное свидетельство нашей деликатности по отношению к генитальному аспекту, чем тот факт, что термин pudendum, означающий внешние гениталии, особенно женские, произошел от латинского слова «срам». Получить надежную статистику хоть в чем-то касающемся секса как времяпрепровождения, почти невозможно. Сколько людей на той или иной стадии отношений изменяют своим партнерам? Ответ: где-то между 20 и 70 процентами, в зависимости от того, к какому из множества исследований вы обратитесь[472].
 	Одна из проблем, и это, пожалуй, никого не удивит, заключается в том, что участники опросов имеют привычку изобретать альтернативную реальность, когда думают, что их ответы невозможно проверить. В одном из исследований, когда женщины думали, что их проверяют на детекторе лжи, количество сексуальных партнеров, которых они готовы были вспомнить, вырастало на тридцать процентов[473]. Удивительно, но в рамках исследования под названием «Социальная организация сексуальности в Соединенных Штатах», проведенного в 1995 году Чикагским университетом и Центром изучения общественного мнения, участникам опроса было разрешено привести с собой кого-нибудь еще, обычно ребенка или нынешнего полового партнера, что едва ли могло побудить их к большей откровенности. И в самом деле, как выяснилось, процент людей, ответивших, что за последний год они имели связь более чем с одним партнером, из-за присутствия постороннего упал с семнадцати до пяти.
 	Исследование подверглось критике и за многие другие недостатки. Из-за проблем с финансированием опросили всего 3432 человек вместо планируемых двадцати тысяч, и, так как всем опрашиваемым было 18 лет и более, не удалось сделать никаких выводов по подростковым беременностям и методам предохранения, да и вообще по каким-либо важным для общества аспектам. Более того, исследование фокусировалось только на семьях, следовательно, не затронуло людей в общественных институтах, в частности студентов, заключенных и военных. Все это привело к тому, что результаты его оказались сомнительными, если не вовсе бесполезными[474].
 	Еще одна проблема с исследованиями половых отношений заключается в том – и тут уж никак мягко не выразишься, – что некоторые люди просто дураки. Дэвид Шпигельхальтер из Кембриджского университета в своей замечательной книге «Секс в цифрах» (Sex by Numbers: The Statistics of Sexual Behaviour) упоминает, как в одном из исследований на вопрос «Что вы понимаете под полноценным сексом?» два процента респондентов-мужчин ответили, что секс с проникновением под это определение не подходит. Шпигельхальтеру осталось только гадать, что же такое должно у них случиться, чтобы «они почувствовали, будто сделали все, что могли»[475].
 	Из-за подобных сложностей сфера исследований сексуальности с давних пор предоставляет нам крайне сомнительные статистические данные. В своей выпущенной в 1948 году работе «Половое поведение самца человека» Альфред Кинси из Индианского университета заявил, что почти 40 процентов мужчин в своей жизни имели гомосексуальный опыт, завершившийся оргазмом, а примерно пятая часть молодых людей, выросших на ферме, имела секс с домашним скотом. Обе цифры сейчас кажутся весьма неправдоподобными. Еще более сомнительными был выпущенный в 1976 году «Доклад Хайт о женской сексуальности» и вышедший вскоре после «Доклад Хайт о мужской сексуальности». Их автор Шир Хайт использовала анкеты, причем число ответивших было очень низким и отнюдь не случайно подобранным. Однако Хайт с уверенностью заявляла, что 84 процента женщин не удовлетворены своими мужчинами-партнерами и 70 процентов женщин, состоящих в браке более пяти лет, имеют внебрачные любовные связи. Эти выводы были в свое время жестко раскритикованы, но книги все равно стали настоящими бестселлерами. (В рамках более свежего и строго научного Американского исследования по вопросам национального здравоохранения и социальной жизни 15 процентов замужних женщин и 25 процентов женатых мужчин заявили, что в какой-то момент изменили своим супругам.)
 	Помимо всего прочего, тема половых отношений полна утверждений и статистических данных, которые то и дело передаются из уст в уста, но ни на чем не основаны. Вот два самых живучих: «Мужчины думают о сексе каждые семь секунд» и «Среднее время, потраченное на поцелуи за всю жизнь, – 20 160 минут (то есть 336 часов)». На самом деле, по более достоверным данным, молодые люди студенческого возраста думают о сексе девятнадцать раз в день, то есть примерно раз в час, когда не спят, – приблизительно так же, как и о еде. Девушки студенческого возраста вспоминают о еде чаще, чем о сексе, но ни о том ни о другом особенно часто не думают. Никто вообще ничего не делает каждые семь секунд – разве что моргает и дышит. Точно так же нельзя сказать, сколько времени среднестатистический человек посвящает поцелуям – или откуда взялась эта до странности точная цифра в 20 160 минут.
 	Из положительного: у нас есть довольно достоверные данные о средней продолжительности соития (по крайней мере в Британии) – она составляет девять минут, а весь акт в целом, включая раздевание и предварительные ласки, занимает около двадцати пяти[476]. По данным Дэвида Шпигельхальтера, средний расход энергии на это дело – примерно сотня калорий у мужчин и семьдесят у женщин. По данным метаанализа, у людей зрелого возраста в течение трех часов после полового акта наблюдается повышенный риск инфаркта. С другой стороны, он точно так же повышается и от разгребания снега, а секс – это все-таки занятие поприятней, чем снег разгребать.
 II

	Иногда говорят, что между мужчинами и женщинами больше генетических различий, чем между людьми и шимпанзе. Может, и так. Все зависит от того, как измерять различия. Но в любом случае это утверждение лишено всякого практического смысла. Допустим, у шимпанзе и человека и вправду 98,8 процента генов – общие (в зависимости от того, как их измерять), но это не означает, что как живые существа они отличаются друг от друга всего на 1,2 процента. Шимпанзе не может поддержать беседу, приготовить ужин, обхитрить четырехлетку-человека. Совершенно очевидно, что важны не сами гены, а их экспрессия – то, как они используются.
 	При всем при этом между мужчинами и женщинами, без сомнений, множество ярких и важных различий. У женщин (и мы сейчас говорим о здоровых женщинах в хорошей физической форме) в организме на 50 процентов больше жира, чем у таких же здоровых и подтянутых мужчин. Он не только делает женскую фигуру более мягкой и привлекательной для потенциальных партнеров, но и служит запасом, который можно использовать для производства молока в тяжелый период. Женские кости быстрее изнашиваются, особенно после менопаузы, поэтому в старости у них чаще бывают переломы. Женщины в два раза чаще страдают от болезни Альцгеймера (отчасти потому, что дольше живут), среди них встречается больше жертв аутоиммунных заболеваний. Еще они иначе усваивают алкоголь, а значит, легче пьянеют и быстрее мужчин заболевают связанными с алкоголем заболеваниями вроде цирроза печени.
 	Женщины чаще всего даже тяжести носят не так, как мужчины. По одной из версий, из-за более широких бедер им приходится держать руки под менее перпендикулярным углом, чтобы не стучать ими о ноги при движении. Вот почему женщины обычно носят сумки, развернув руки ладонями наружу (что позволяет их слегка развести), а мужчины – ладонями внутрь. Что гораздо более существенно, мужчины и женщины по-разному переживают инфаркт. Женщина с большей вероятностью почувствует боль в животе и тошноту, что повышает вероятность неверного диагноза. По тысяче причин, больших и малых, мужчины и женщины – очень разные существа.
 	У мужчин есть свои особенности. Они чаще болеют болезнью Паркинсона и совершают самоубийства – хотя при этом реже страдают от клинической депрессии. Они более подвержены инфекциям, чем женщины (что верно для самцов не только у человека, но почти у всех живых существ)[477]. Это может указывать на какие-то гормональные или хромосомные различия, которых мы пока не отыскали, или, быть может, говорит о том, что мужские особи в общем и целом ведут более рискованный образ жизни, чаще приводящий к столкновению с инфекциями. Мужчины также с большей вероятностью умирают от инфекций и от физических травм, хотя опять-таки происходит это из-за каких-то гормональных различий или просто оттого, что они слишком горды и глупы, чтобы быстро обратиться за медицинской помощью (или играют роль обе причины), – вопрос, на который невозможно ответить.
 	Все это важно потому, что до недавнего времени женщин очень часто не включали в испытания новых лекарств, в основном из опасений, что менструальный цикл может повлиять на результаты. Как сказала в 2017 году Джудит Мэнк из Университетского колледжа Лондона, приглашенная на радиопередачу «Внутри науки» (Inside Science) на канале «Би-би-си Радио 4»: «Люди все это время считали, что женщины просто на 20 процентов мельче мужчин, а в остальном – почти такие же». Теперь мы знаем, что различия гораздо более существенны. В 2007 году журнал «Боль» (Pain) сделал обзор всех своих опубликованных данных за десять лет и обнаружил, что почти 80 процентов отчетов об исследованиях описывают исключительно мужские показатели. Подобный же гендерный перекос, основанный на материале сотен клинических исследований, обнаружился и в сфере медикаментов против рака (по сообщению журнала «Рак» (Cancer) в 2009 году). Эта информация весьма важна, поскольку мужчины и женщины иногда реагируют на лекарства очень по-разному – и это не выявляется во время клинических испытаний. Препарат фенилпропаноламин долгие годы свободно продавался в аптеках как средство от простуд и кашля, пока не обнаружилось, что он значительно повышает риск геморрагического инсульта у женщин – но не у мужчин. Сходным образом, антигистаминное средство под названием «Гисманал» и пищевая добавка «Пондимин» были изъяты из оборота после того, как выяснилось, что они представляют серьезный риск для здоровья женщин; при этом первое успело пробыть на рынке одиннадцать лет, а второе – двадцать четыре. Рекомендуемую женщинам дозу «Амбиена», популярного американского снотворного, в 2013 году сократили вдвое, поскольку оказалось, что у многих женщин наутро после приема наблюдается замедленность реакций за рулем. У мужчин абсолютно ничего подобного не было.
 	Анатомически у женщин есть еще одно существенное отличие: они являются священными хранительницами митохондрий – крошечных энергетических станций, жизненно необходимых клеткам. Сперматозоиды в ходе зачатия не передают своих митохондрий, так что вся заключенная в митохондриях информация передается из поколения в поколение исключительно матерями. Подобная система означает, что в процессе не избежать множества вымираний. Мать передает митохондрии всем своим детям, но только ее дочери способны передать их дальше, будущим поколениям. Поэтому, если у женщины есть только сыновья или вообще нет детей, что бывает довольно-таки часто, ее личная митохондриальная ветвь умирает вместе с ней. У всех ее потомков митохондрии будут, но они перейдут к ним от других матерей по другим генетическим ветвям. Как следствие, с каждым поколением человеческий митохондриальный набор из-за локальных вымираний немного сокращается. Со временем он сжался настолько, что (это почти невероятно, но очень поэтично) все мы теперь происходим от одного митохондриального предка – женщины, жившей в Африке около 200 тысяч лет назад. Возможно, вы о ней слышали: ее называют Митохондриальной Евой. В каком-то смысле она – наша общая мать.

 
	Большую часть задокументированной истории наука шокирующе мало знала о женщинах и о том, как они устроены. Как замечает Мэри Роуч в своей восхитительно дерзкой книге «Трах» (Bonk), «вагинальные выделения [были] единственной телесной жидкостью, о которой не было известно практически ничего», несмотря на их важность для зачатия и общего самочувствия женщины[478].
 	Исключительно женские феномены, и прежде всего менструация, оставались для медицины почти абсолютной тайной. Менопауза – еще одно краеугольное событие в жизни женщины – привлекла внимание специалистов только в 1858 году, когда это слово впервые появилось в печати на английском языке в «Виргинском медицинском журнале». Абдоминальные осмотры проводились редко, вагинальные – практически никогда, и любые обследования ниже шеи обычно выглядели так: врач ощупью шарил под покрывалом, вперив неподвижный взгляд в потолок. Многие врачи хранили у себя в кабинетах манекены, чтобы женщина могла ткнуть в беспокоящее место, не обнажая его и даже не называя вслух. Когда в 1816 году парижский врач Рене Лаэннек придумал стетоскоп, важность его изобретения заключалась не в том, что оно улучшило передачу звука (вообще-то, если прижаться ухом к груди, эффект будет примерно такой же). А в том, что теперь врачи могли проверять работу сердца и других внутренних органов женщины, не касаясь непосредственно ее плоти.
 	И даже сейчас в женской анатомии есть огромное количество вещей, которые нам не до конца ясны. Взять, к примеру, точку G. Она названа в честь Эрнста Грэфенберга, немецкого гинеколога и ученого, который бежал из нацистской Германии в Америку и там разработал внутриматочное противозачаточное устройство, поначалу названное «кольцом Грэфенберга»[479]. В 1944 году он написал статью для «Западного журнала хирургии», в котором рассказывал об эрогенной точке на стенке влагалища. Обычно «Западный журнал хирургии» не привлекал особенного внимания читателей, но эта статья пошла по рукам. Благодаря этому вновь обнаруженная эрогенная зона получила название точки Грэфенберга, что позже сократили до точки G. Но то, есть ли она у женщин в самом деле, остается предметом затяжных и местами очень горячих споров. Представьте себе, каким щедрым было бы финансирование исследований, если бы кто-нибудь предположил наличие такой недооцененной эрогенной зоны у мужчин. В 2001 году «Американский журнал акушерства и гинекологии» объявил точку G «современным гинекологическим мифом», но, согласно другим исследованиям, большинство женщин, по крайней мере в Америке, считают, что она у них есть.
 	Мужское невежество в вопросе женской анатомии просто поражает, особенно если вспомнить, как живо она их интересует в некоторых других контекстах. Опрос тысячи мужчин, проведенный совместно с кампанией под названием «Месяц осведомленности о гинекологическом раке», выявил, что большинство не смогло с уверенностью описать или идентифицировать большинство женских половых органов: вульву, клитор, половые губы и т. д. Половина даже не смогла найти влагалище на схеме. Так что, пожалуй, не помешает краткий ликбез.
 	Вульва – это вся генитальная компания: вагинальное отверстие, половые губы, клитор и т. д. Холмик плоти, расположенный над вульвой, называется лобком. В верхней части самой вульвы находится клитор (возможно, термин происходит от греческого слова, означающего «бугорок», но это только одна из версий), нашпигованный примерно восемью тысячами нервных окончаний – больше, чем в любой другой части женского тела (на единицу площади). Насколько известно науке, клитор существует исключительно для того, чтобы дарить удовольствие. Большинство людей, женщин в том числе, не в курсе, что видимая часть клитора, называемая головкой, на самом деле всего лишь верхушка. Остальной клитор спрятан под поверхностью и тянется примерно на пять дюймов (13 см) вдоль обеих сторон влагалища. До начала 1900 годов слово clitoris в английском языке обычно произносили как «клай-тор-ус».
 	Влагалище, или вагина (латинское слово, означающее «ножны»), – это канал, соединяющий вульву с шейкой матки и самой маткой. Шейка матки – клапан в форме пончика, который располагается между вагиной и маткой. Она служит привратником, решающим, когда впустить что-то внутрь (например, сперму), а когда – выпустить наружу (кровь во время менструации и младенцев во время родов). В зависимости от размеров полового органа мужчины шейка матки иногда подвергается ударам во время секса, что одни женщины находят приятным, а другие – неприятным и болезненным.
 	Матка – это просто более научное название утробы, где растут младенцы. Обычно она весит две унции (50 граммов), но к концу беременности ее масса может достигать пары фунтов (килограмма)[480]. По бокам матки находятся яичники, где хранятся яйцеклетки, но это к тому же и место выработки гормонов вроде эстрогена и тестостерона. (Женщины тоже производят тестостерон, просто не в таких количествах, как мужчины.) Яичники соединяются с маткой фаллопиевыми трубами (официальный термин – яйцевод). Свое название они получили по имени Габриэля Фаллопия, итальянского анатома, впервые описавшего их в 1561 году. Яйцеклетки обычно оплодотворяются в трубе, а затем выталкиваются в матку.
 	Ну вот, мы, пусть и очень кратко, описали все основные половые органы, которые есть исключительно у женщин.

 
	Мужская репродуктивная система устроена куда более незатейливо. Она, по сути, состоит из трех внешних частей: пениса, яичек и мошонки, с которыми почти все знакомы, по крайней мере теоретически. И все же для отчетности упомяну, что яички – это цехи по производству спермы и некоторых гормонов, мошонка – мешочек, в котором они располагаются, а пенис – прибор, доставляющий сперму (действующий компонент семени), а также устройство для вывода мочи. Однако за кулисами играют роли второго плана так называемые придаточные половые органы – эти структуры гораздо менее известны и все же жизненно необходимы. Осмелюсь предположить, что большинство мужчин никогда не слыхало о собственном эпидидимисе и слегка удивилось бы, узнав, что все его сорок футов (12 метров) – а это длина лондонского автобуса – скрываются у них в мошонке. Эпидидимис – тонкая, свернутая аккуратными кольцами трубка, в которой вызревает сперма. Слово это образовано от греческого, имевшего значение «яички», а в английском языке его впервые употребил, как ни удивительно, Бен Джонсон – в пьесе 1610 года «Алхимик». Скорее всего, он просто выпендривался, зная, что зрители вряд ли поймут, что он имел в виду.
 	Столь же малоизвестны, хоть и не менее важны и остальные придаточные половые органы: бульбоуретральные железы, производящие смазочную жидкость и иногда называемые куперовыми железами в честь жившего в XVII веке анатома, который их обнаружил; семенные пузырьки, где производится немалая часть спермы; и простата (предстательная железа), о которой, во всяком случае, большинство слышало. Впрочем, я пока еще не встречал мужчины младше пятидесяти, который бы точно знал, что именно она делает, и не был бы при этом ученым. Можно сказать, что в течение взрослой жизни мужчины простата служит источником семени, а в пожилом возрасте – тревог и забот. К этому второму мы еще вернемся в другой главе.
 	Одна из вечных загадок мужской репродуктивной системы заключается в том, что мы не знаем, почему яички находятся снаружи, где их так легко травмировать. Обычно считается, что они лучше функционируют при прохладной температуре, но как же тот факт, что у многих млекопитающих яички прекрасно себя чувствуют в теле? Среди этих животных, например, слоны, муравьеды, киты, ленивцы и морские львы[481]. Регуляция температуры и вправду способна влиять на эффективность работы яичек, но человеческое тело отлично может справиться с этой задачей, не оставляя их в таком крайне уязвимом положении. В конце концов, яичники надежно спрятаны внутри тела.
 	Также существует немало сомнений по поводу того, что считать за норму в вопросе размеров пениса. В 1950-х годах Институт имени Кинси по изучению секса задокументировал среднестатистическую длину эрегированного пениса – 5–7 дюймов (12–18 см). К 1997 году обследование тысячи мужчин весьма существенно снизило эту цифру, до 4,5–5,75 дюйма (11,5–14,5 см)[482]. Либо мужчины скукоживаются, либо размеры пениса варьируются гораздо больше, чем предполагалось ранее. Одним словом, мы не знаем.
 	А вот сперма, похоже, имела удовольствие (если можно так выразиться) стать более популярным объектом клинических исследований – почти наверняка из-за проблем с фертильностью. Эксперты как будто единодушны во мнении, что среднее количество выделяемой во время оргазма спермы – 3–3,5 миллилитра (около чайной ложки), а дальность ее полета – 18–20 см (7–8 дюймов), хотя, по заявлению Десмонда Морриса, есть научные данные о задокументированном выбросе на 91 см (обстоятельства он не уточняет)[483].
 	Самым интересным экспериментом со спермой практически наверняка можно считать опыт, проведенный Робертом Кларком Грэмом (1906–1997), калифорнийским бизнесменом, который сколотил состояние на производстве небьющихся стекол для очков, а затем, в 1980 году, открыл «Репозиторий зародышевого выбора» – банк спермы, специализировавшийся на семенном материале исключительно нобелевских лауреатов и других выдающихся интеллектуалов. (Грэм скромно включил в их число и себя.) Идея заключалась в том, чтобы помочь женщинам рожать гениев, выдавая им лучшую сперму, которую только может предоставить современная наука. Трудами этого банка родилось около двух сотен детей, однако ни один из них как будто не проявил себя как выдающийся гений или хотя бы успешный производитель стекол для очков. Банк закрылся в 1999 году, через два года после смерти основателя, и, похоже, едва ли кому-то его сильно недостает.
 
Глава 18
 В начале: зачатие и рождение 

	Чтобы начать свое жизнеописание с самого начала, должен упомянуть о том, что я родился.
 Чарльз Диккенс.«Дэвид Копперфильд»

	Не совсем понятно, как относиться к сперматозоидам[484]. С одной стороны, в них есть нечто героическое: этакие астронавты человеческой биологии, единственные клетки, способные покидать тело и исследовать иные миры.
 	Однако, с другой стороны, они совершеннейшие тупицы. Когда ими выстреливают в матку, оказывается, что они из рук вон плохо подготовлены к одному-единственному заданию, данному им эволюцией. Они ужасно плавают и, судя по всему, почти не умеют ориентироваться. Без посторонней помощи сперматозоиду понадобится десять минут, чтобы проплыть ширину одного из слов на этой странице. Вот почему мужской оргазм – такое бурное предприятие. То, что кажется мужчине просто взрывом удовольствия, на самом деле что-то вроде запуска ракеты. Что делает сперма, оказавшись снаружи, – барахтается наугад, пока одному из сперматозоидов не повезет попасть в цель, или же притягивается к ожидающей яйцеклетке каким-то химическим сигналом, – неизвестно.
 	Так или иначе, подавляющее большинство промахивается. Вероятность успешного оплодотворения при единичном, проведенном в случайное время половом акте, по подсчетам, не превышает трех процентов[485]. И ситуация в западном мире как будто ухудшается. В наши дни примерно каждая седьмая пара, желающая зачать, обращается за врачебной помощью.
 	Несколько исследований пришли к выводу о серьезном снижении численности сперматозоидов в последние десятилетия. Метаанализ в журнале «Последние сведения о человеческой репродукции» (Human Reproduction Update), основанный на 185 исследованиях, проведенных за последние сорок лет, пришел к выводу, что концентрация сперматозоидов у представителей западных наций в период между 1973 и 2011 годами упала более чем на 50 процентов[486].
 	Среди предполагаемых причин были рацион питания, образ жизни, экологические факторы, частота эякуляций и даже (серьезно) ношение обтягивающего нижнего белья, но правды никто не знает. В New York Times появилась статья «Ваша сперма в опасности?», в которой колумнист Николас Кристоф пришел к выводу, что да, это вполне вероятно, и обвинил в проблеме
 	распространенный тип нарушителей работы эндокринной системы, которых можно найти в пластмассе, косметике, грунтовке, пестицидах и множестве других продуктов[487].
 
	Он высказал предположение, что сперма среднестатистического молодого американца на 90 процентов негодна. Исследования, проведенные в Дании, Финляндии, Германии и других странах, также обнаружили резкое снижение концентрации сперматозоидов.
 	Ричард Брибискас, профессор антропологии, экологии и эволюционной биологии в Йеле, полагает, что многие данные в этих отчетах сомнительны и, даже если бы они были верны, все равно нет причин предполагать, что в общем уровне фертильности наблюдается спад. Питание и образ жизни, температура во время тестирования и частота эякуляции – все это с большой вероятностью влияет на численность сперматозоидов, и показатели могут значительно варьироваться в разное время у одного и того же человека. «Даже если умеренное снижение концентрации сперматозоидов действительно произошло, все равно нет причин полагать, что мужская репродуктивная способность оказалась под угрозой», – написал Брибискас в книге «Мужчины: история эволюции и жизни» (Men: Evolutionary and Life History).
 	На самом деле разобраться мешает именно чрезвычайный разброс статистики у здоровых мужчин. Число сперматозоидов, которые вырабатывает среднестатистический мужчина на пике жизненной активности, варьируется от одного миллиона до ста двадцати миллионов на миллилитр[488]. Среднестатистическая эякуляция – три миллилитра, то есть в ходе типичного полового акта производится достаточно спермы, чтобы заселить как минимум целую страну средних размеров. Почему у этого хвостатого потенциала такой широкий диапазон и зачем все-таки производить столь огромное, даже по нижней границе, количество сперматозоидов, если для зачатия нужен всего один, – на эти вопросы наука пока не дала ответов.
 	Женщины тоже снабжены значительным избытком репродуктивных ресурсов. Любопытный факт: каждая женщина рождается с запасом яйцеклеток на всю жизнь. Они формируются, пока она еще находится в утробе, и долгие годы ждут в яичниках, пока не настает их время вступить в игру. Как уже было отмечено в предыдущей главе, впервые к пониманию того, что женщины рождаются с полным набором яйцеклеток (научное их название – ооциты), пришел великий и очень занятой немецкий анатом Генрих фон Вальдейер-Гарц. Но даже его бы поразило, как быстро и активно яйцеклетки формируются в растущем ребенке. Двадцатинедельный зародыш женского пола весит всего около трех-четырех унций (100 граммов), но внутри него уже содержится шесть миллионов яйцеклеток. К моменту рождения это количество уменьшается до одного миллиона и в течение жизни продолжает падать, хоть уже и медленнее. К моменту вступления в детородный возраст у женщины остается примерно 180 тысяч готовых к бою яйцеклеток. Почему она теряет их в таких количествах и все равно имеет во много раз больше, чем ей когда-либо может понадобиться, – это еще две из множества необъяснимых загадок жизни.

 
	Основная мысль такова: чем старше женщина, тем меньше у нее яйцеклеток и тем хуже они по качеству, что может стать проблемой для тех, кто откладывает деторождение на более поздний период детородного возраста. А в развитых странах именно это и происходит. По статистике, в шести государствах – Италии, Ирландии, Японии, Люксембурге, Сингапуре и Швейцарии – женщины обычно рожают первого ребенка после тридцати лет, а еще в шести – Дании, Германии, Греции, Гонконге, Нидерландах и Швеции – почти в тридцать. (США здесь представляют собой исключение: там средний возраст женщины, рожающей в первый раз, – 26,4 года, что меньше, чем в любой другой богатой стране.) В усредненных числах по нациям прячется еще больший разброс внутри социальных групп. Например, в Британии эта цифра составляет 28,5 года, однако среди выпускниц университетов – 35 лет. Как заметил Карл Джерасси, отец противозачаточной таблетки, в эссе для «Нью-Йоркского книжного обзора» (New York Review of Books), к 35-летнему возрасту запас яйцеклеток на 95 процентов истощается, а оставшиеся с большей вероятностью могут оказаться ущербными или преподнести сюрприз, такой, например, как многоплодная беременность[489]. Как только женщина пересекает рубеж в тридцать лет, шанс родить близнецов значительно возрастает. Одна из закономерностей размножения заключается в том, что чем старше становятся родители, тем более вероятны проблемы во время зачатия – и в дальнейшем, если зачатие все-таки произойдет.
 	Один из таинственных парадоксов репродукции заключается в том, что женщины теперь рожают детей позже, но готовятся к их появлению раньше. Возраст первой менструации у женщин упал с 15 лет (в конце XIX века) до 12 (в наши дни), по крайней мере на Западе. Это почти наверняка случилось из-за улучшившегося питания. Однако невозможно объяснить тот факт, что в последние годы этот процесс пошел еще быстрее. С 1980-го возраст полового созревания в Америке успел упасть на полтора года. Около 15 процентов девочек теперь вступают в пубертат в возрасте семи лет. Возможно, тут есть повод для беспокойства. По данным журнала «Практика Медицинского центра университета Бэйлора» (Baylor University Medical Center Proceedings), есть свидетельства того, что длительное воздействие эстрогена увеличивает риск рака груди и матки в более поздний период жизни.
 * * *

	Но давайте предположим, что конец у нашей истории счастливый и один особенно упорный или везучий сперматозоид добрался-таки до ожидающей его яйцеклетки. Яйцеклетка в сто раз больше сперматозоида, с которым она сливается. К счастью, сперматозоиду не приходится пробиваться внутрь силой – его приветствуют как давно потерянного, пусть и забавно мелкого друга. Сперматозоид проходит через внешний барьер, который называется «блестящей оболочкой» (zona pellucida), и, если все хорошо, сливается с яйцеклеткой, что немедленно активирует нечто вроде электрического силового поля вокруг, преграждающего дорогу другим сперматозоидам. ДНК сперматозоида и яйцеклетки объединяются в новое образование, которое называется зиготой. Начинается новая жизнь.
 	Успех на этом этапе еще вовсе не гарантирован. Едва ли не половина всех оплодотворенных яйцеклеток погибает – причем абсолютно незаметно. Без этого врожденные аномалии наблюдались бы у 12 процентов новорожденных, а не у 2 процентов[490]. Около 1 процента оплодотворенных яйцеклеток застревает в фаллопиевой трубе или в каком-то другом месте вне матки – это явление называется эктопической (от греческого слова, означающего «неправильное место»), или внематочной, беременностью. Она даже сейчас может быть опасной, а в прошлом была равнозначна смертному приговору.
 	Но если все проходит хорошо, в течение недели зигота производит примерно десять клеток, известных как плюрипотентные стволовые клетки. Это фундамент тела и одна из самых главных загадок биологии. Они определяют сущность и организацию миллиардов клеток, которые преобразуют маленький шарик потенциала (именуемый по-научному бластулой) в очаровательного маленького человечка (именуемого малышом). Этот момент перехода, когда клетки начинают дифференцироваться, называется гаструляцией, и многие ученые считают его самым важным событием в вашей жизни.
 	Система, однако, не лишена сбоев, и иногда оплодотворенное яйцо раскалывается, формируя идентичных (или монозиготных) близнецов. Идентичные близнецы – клоны: у них общие гены, и они, как правило, очень похожи друг на друга. Это отличает их от неидентичных (дизиготных) близнецов, которые появляются, когда во время овуляции созревает две яйцеклетки, и обе они оплодотворяются разными сперматозоидами[491]. В этом случае оба плода формируются в матке рядом и рождаются вместе, но походят друг на друга не больше, чем обычные братья и сестры. На сотню естественных родов приходятся примерно одни неидентичные близнецы, идентичные – на 250. На 6000 – тройня, четверня – на 500 000, но искусственное оплодотворение во много раз увеличивает вероятность многоплодной беременности. В наши дни двойни и близнецы рождаются в два раза чаще, чем в 1980-м. У женщин, которые уже рожали близнецов, вероятность родить их снова в десять раз выше, чем у других.
 	И вот тут все значительно ускоряется. Через три недели у новоиспеченного эмбриона начинает биться сердце. Через 102 дня появляются глаза, уже способные моргать. Через 280 – готов младенец. В процессе, примерно на отметке в 8 недель, развивающийся ребенок перестает называться эмбрионом (от греческого и латинского слова, означающего «раздутый») и начинает быть плодом. От зачатия до полностью сформированного маленького человека проходит всего-навсего сорок один цикл делений клеток.
 	На протяжении значительной части этого раннего периода матери нередко страдают от утренней тошноты, которая, как вам скажет практически любая беременная женщина, бывает не только по утрам. Тошнота наблюдается примерно у 80 процентов будущих матерей, особенно в течение первых трех месяцев, хотя у небольшого количества страдалиц она продолжается всю беременность[492]. Иногда она настолько обостряется, что приобретает медицинское название: hyperemesis gravidarum. В подобных случаях иногда требуется госпитализация. Согласно самой распространенной теории о том, почему женщин тошнит по утрам, это призывает их быть осмотрительными в питании; однако она не объясняет ни то, почему тошнота проходит через несколько недель, хотя женщинам, пожалуй, следовало бы и дальше соблюдать осторожность, ни то, почему женщины, которые едят безопасную и пресную пищу, все равно страдают от тошноты. Отсутствие лекарства от утренней тошноты в немалой степени объясняется трагедией 1960-х годов с талидомидом, разработанным для борьбы с этим недугом, после которой фармацевтические компании приобрели стойкое нежелание создавать какие бы то ни было препараты для беременных.

 
	Беременность и роды никогда не были легким делом. Сколь бы утомительным и болезненным ни оставалось деторождение сейчас, в прошлом все обстояло гораздо хуже. До начала современной эпохи стандарты ухода за беременными и уровень квалификации врачей зачастую просто ужасали. Даже просто определить беременность долгое время было для врачей трудной задачей. «Нам встречался доктор с тридцатилетним стажем, который обклеивал живот пластырями на девятом месяце, убежденный, что лечит какое-то новообразование», – писал один эксперт еще в 1873 году. Единственный по-настоящему надежный способ диагностировать беременность, как иронично заметил один врач, – это подождать девять месяцев и посмотреть, не появится ли младенец. Студентам, изучавшим медицину в Англии, до 1886 года не требовалось абсолютно ничего знать об акушерстве[493].
 	Женщине, которая страдала от утренней тошноты и имела неосторожность упомянуть об этом, чаще всего делали кровопускание, ставили клизму или прописывали опиоиды. Иногда кровопускание делали просто так, без всяких симптомов, в качестве предосторожности. Также ей предлагалось ослабить корсет и воздержаться от «супружеских радостей»[494].
 	Почти все связанное с репродуктивной деятельностью считалось подозрительным, и в особенности – удовольствие. В популярной книге «Что должна знать молодая женщина» (What a Young Woman Ought to Know), выпущенной в 1899 году, американский врач и социальный реформатор Мэри Вуд-Аллен заявляла женщинам, что они могут вступать в половые отношения в рамках супружества, только если это будет происходить «без малейшего проблеска сексуального желания». В тот же период хирурги разработали новую процедуру под названием «оофорэктомия» – удаление яичников. В течение примерно десяти лет это была любимая операция богатых женщин, страдающих от болезненных менструаций, болей в спине, рвоты, головных болей и даже хронического кашля. По подсчетам, в 1906 году через нее прошло 150 000 американок[495]. Пожалуй, не нужно и говорить, что это была абсолютно бесполезная процедура.
 	Даже при самом передовом уходе длительный процесс формирования и появления на свет новой жизни был мучительным и опасным. Боль считалась в какой-то степени неотъемлемым аспектом родов из-за библейского предписания: «В муках ты будешь рожать детей твоих». Смерть ребенка, младенца или обоих была вовсе не редкостью. Существовала даже расхожая фраза: «Материнство – синоним вечности».
 	В течение 250 лет самым главным опасением была пуэрперальная, или, как ее чаще называли, родильная, горячка. Как и многие другие недуги, она подняла свою уродливую голову внезапно, словно появившись из ниоткуда. Первый случай был зарегистрирован в германском Лейпциге в 1652 году, а затем заболевание охватило всю Европу. Проявлялось оно без предупреждения, зачастую после благополучных родов, когда новоиспеченная мать чувствовала себя вполне неплохо, и приводило к лихорадке и бреду, а зачастую и к смерти. Во время некоторых эпидемий от него умирало 90 процентов зараженных. Часто женщины умоляли не доставлять их в больницу для родов.
 	В 1847 году в Вене санитарный инструктор по имени Игнац Земмельвейс осознал, что, когда врачи мыли руки перед обследованием женщин, число заболевших почти сводилось к нулю. «Одному Господу известно, скольких женщин я преждевременно отправил в могилу», – в отчаянии написал он, когда понял, что проблема была в гигиене[496]. Но увы, к нему абсолютно никто не прислушался. Земмельвейс, который и в лучшие времена был не самым стабильным человеком, потерял сначала работу, а затем – разум и принялся бродить по улицам Вены, пламенно ругаясь с пустотой. В конце концов его отправили в психиатрическую лечебницу, работники которой забили его до смерти. В честь этого бедолаги следует называть улицы и больницы.
 	Постепенно соблюдение гигиены все-таки прижилось, хоть это была и нелегкая битва. Британский хирург по имени Джозеф Листер (1827–1912) прославился тем, что впервые стал использовать в публичных операционных карболовую кислоту, выделенную из каменноугольной смолы. Он также верил, что нужно обеззараживать и воздух вокруг пациентов, поэтому создал устройство, которое разбрызгивало карболовую кислоту над операционным столом, – пожалуй, то еще было удовольствие, особенно для тех, кто носил очки[497]. На самом деле из карболовой кислоты никудышный антисептик. Она впитывалась в кожу как пациентов, так и медработников и была вредна для почек. В любом случае практика Листера не получила широкого распространения за пределами операционных.
 	В результате люди еще долго продолжали без всякой нужды мучиться с пуэрперальной лихорадкой. До 1930-х годов она была причиной четырех из каждых десяти смертей матерей в больницах Европы и Америки. Еще в 1932 году в родах (или после них) умирала каждая 238-я мать[498]. (Для сравнения: сейчас в Британии эта цифра составляет 1 из 12 200, в США – 1 из 6000.) Отчасти по этой причине женщины уже в современную эпоху все еще продолжали избегать больниц. В 1930-х лишь менее половины американок рожали в больницах. В Британии это число было ближе к 1/5. Сейчас в обеих странах 99 процентов женщин рожают в больницах. Окончательно победил родильную горячку пенициллин, а не улучшившаяся гигиена[499].
 	Однако даже сейчас в показателях материнской смертности между развитыми странами существует огромный разброс. В Италии при родах умирает 3,9 человека на 100 000, в Швеции – 4,6, в Австралии – 5,1, в Канаде – 6,6. Британия идет по списку двадцать третьей – 8,2 смерти на 100 000; это больше, чем в Венгрии, Польше и Албании. Но еще на удивление плохо дела обстоят в Дании (9,4 на 100 000) и во Франции (10). Среди развитых стран США стоит особняком – показатель в 16,7 смерти на 100 000 ставит ее на 39-е место в списке стран.
 	Хорошая новость в том, что для большинства женщин в мире роды стали намного безопаснее. В первом десятилетии XXI века только в восьми странах мира показатели смертности во время родов увеличились. Плохая новость: США – одна из этих стран. «Несмотря на щедрые траты, Соединенные Штаты отличаются одним из самых высоких показателей смертности как младенцев, так и матерей среди всех индустриализированных стран», – пишет New York Times. Средние затраты на рождение ребенка в США составляют 30 000 долларов за традиционные роды и 50 000 за кесарево сечение – то и другое примерно в три раза дороже, чем в Нидерландах. Однако вероятность умереть родами у американок на 70 процентов выше, чем у жительниц Европы, а вероятность фатального исхода, связанного с беременностью, в Америке примерно в три раза выше, чем в Британии, Германии, Японии или Чехии[500]. Младенцы находятся в неменьшей опасности. В США умирает один из 233 – сравните с одним из 450 во Франции и одним из 909 в Японии. Даже в таких странах, как Куба (один из 345) и Литва (один из 385), дела обстоят гораздо лучше.
 	Среди причин такой ситуации в Америке – более высокий процент ожирения у беременных, более активное использование репродуктивных технологий (которые чаще приводят к неудачному исходу) и распространение некоей загадочной болезни под названием «преэклампсия». Преэклампсия, именовавшаяся ранее токсемией, – это сопутствующее беременности нарушение, которое ведет к повышению кровяного давления, что может быть опасно как для матери, так и для ребенка. От нее страдают примерно 3,4 процента беременных, так что это довольно распространенное явление. Считается, что она проистекает из структурных деформаций плаценты, но по большей части ее причина до сих пор остается загадкой. Если с ней не бороться, преэклампсия может дойти до более серьезной стадии – эклампсии, которая грозит судорогами, комой и даже смертью.
 	Если мы слишком мало знаем о преэклампсии и эклампсии, то это во многом потому, что недостаточно знаем о плаценте. Плаценту называют «самым неизученным органом человеческого тела». Долгие годы медицинские исследования, посвященные деторождению, были практически полностью сосредоточены на развивающемся зародыше. Плацента служила приложением к этому процессу, необходимым и полезным, но не очень интересным. И только с большим запозданием исследователи осознали, что она выполняет гораздо больше функций, чем просто фильтрация отходов и транспортировка кислорода. Она играет активную роль в развитии ребенка: препятствует попаданию токсинов от матери к плоду, убивает паразитов и патогенные организмы, распределяет гормоны и делает все, чтобы компенсировать материнские плохие привычки – если, например, та курит, пьет или слишком поздно ложится спать. Можно сказать, что плацента – что-то вроде праматери развивающегося зародыша. Если мать уж очень пренебрегает своим здоровьем или живет в тяжелых условиях, чуда плацента не сотворит, но сгладить может многое.
 	Так или иначе, сегодня мы уже знаем, что большинство выкидышей и других осложнений при беременности происходит из-за проблем с плацентой, а не с зародышем. Большинство из них пока не слишком хорошо изучены. Плацента защищает от патогенов, но только от некоторых. Например, печально известный вирус Зика способен проникать сквозь плацентарный барьер и вызывать ужасные дефекты плода, но очень похожий на него вирус денге барьер не пересекает. Никто не знает, почему плацента останавливает один, но пропускает другой.
 	Хорошая новость: при качественном и целенаправленном дородовом уходе многие заболевания можно вполне благополучно вылечить. В Калифорнии с преэклампсией и другими ведущими причинами смерти матерей при родах борются в рамках программы под названием «Объединенная квалифицированная защита материнства», которая помогла снизить число смертей при родах с 17 на 100 000 в 2006 году до всего лишь 7,3 в 2013-м. Однако, увы, за тот же период показатель по всей стране поднялся с 13,3 на 100 000 до 22.
 	Момент рождения, начала новой жизни – это самое настоящее чудо. В матке легкие плода заполнены амниотической жидкостью, но идеально вовремя, точно в момент рождения, жидкость откачивается, легкие разворачиваются и крошечное, недавно начавшее биться сердце впервые отправляет кровь циркулировать по организму. То, что еще мгновение назад было по существу паразитом, теперь на пути к тому, чтобы стать полностью независимой, обеспечивающей себя единицей.
 	Мы не знаем, чем запускается процесс родов. Должно быть что-то, что отсчитывает 280 дней человеческой беременности, но никто пока не выяснил, где этот механизм находится, что он собой представляет и что приводит в действие его будильник. Все, что нам известно, это то, что тело начинает производить гормон простагландин, который в обычное время имеет дело с повреждениями тканей, но тут активирует матку, которая начинает производить все более и более болезненные сокращения, передвигая ребенка в нужную для рождения позицию. При первых родах эта начальная стадия длится в среднем около двенадцати часов, но при последующих часто становится короче.
 	Сложность человеческих родов заключается в «несоответствии размеров головы и таза», иными словами, голова ребенка слишком велика, чтобы свободно пройти через родовой канал, как вам охотно подтвердит любая мать. В среднем родовой канал бывает примерно на дюйм (2,5 см) у́же головы среднестатистического ребенка – такая крохотная разница, но такая мучительная. Чтобы протиснуться через это узкое пространство, ребенку, проходя через таз, приходится проделать почти невообразимо сложный поворот в девяносто градусов. Если выбрать одну-единственную вещь, серьезно ставящую под сомнение концепцию разумного замысла, это определенно будет акт деторождения. Никогда ни от одной роженицы (какой бы она ни была религиозной) вы не услышите слов: «Спасибо, Господи, за то, что так хорошо все продумал».
 	Единственное, чем природа нам тут пособила, – это то, что голова младенца способна слегка сжиматься, так как кости черепа пока не срослись в единое целое. Вся эта акробатика оказалась необходимой потому, что при перестройке на прямохождение таз претерпел целый ряд структурных изменений, что сделало процесс рождения человека намного более сложным и медленным. Некоторые приматы рожают буквально за пару минут. Женщинам о таком остается только мечтать.
 	Мы на удивление мало продвинулись в попытках сделать процесс более терпимым. Как отметил журнал Nature в 2016 году,
 	выбор средств для облегчения боли у женщин во время схваток примерно тот же, что и у их прапрабабушек: газ и воздух, инъекция петидина (опиоида) или эпидуральная анестезия[501].
 
	По данным нескольких исследований, женщины не очень хорошо запоминают, насколько сильной была боль во время деторождения. Это почти наверняка механизм психической защиты, который готовит их к будущим родам.
 	Ребенок покидает матку стерильным – во всяком случае, так считается, – но при продвижении по родовому каналу оказывается щедро смазан материнским набором микробов. Мы еще только начинаем понимать важность и природу женского вагинального микробиома. Дети, родившиеся с помощью кесарева сечения, этим обделены, и последствия бывают очень серьезными. Различные исследования продемонстрировали, что у людей, рожденных через кесарево, значительно выше риск диабета 1-го типа, астмы, целиакии и даже ожирения; еще они в восемь раз чаще страдают от аллергий. Постепенно такие дети обзаводятся тем же набором микробов, что и рожденные вагинально, – к годовалому возрасту их микробиоту обычно уже не отличить, – и однако есть в этом раннем контакте что-то, что влияет на всю дальнейшую жизнь. Никто пока толком не выяснил, почему это происходит[502].
 	Врачи и больницы могут брать больше денег за кесарево, чем за обычные роды, и женщины, что вполне понятно, зачастую хотят знать, когда именно произойдет рождение ребенка. В наши дни каждая третья женщина в США рожает через кесарево, причем более 60 процентов операций проводится ради удобства, а не из необходимости. В Бразилии кесарево составляет почти 60 процентов всех родов, в Британии – 23 процента, в Нидерландах – 13 процентов. Если бы его делали только по медицинским показаниям, эта цифра оставалась бы в рамках 5–10 процентов.
 	Другие полезные микробы ребенок получает с кожи матери. Мартин Блэйзер, врач и профессор Нью-Йоркского университета, высказывает мнение, что, торопясь вымыть ребенка после рождения, мы, возможно, лишаем его бактериального защитного слоя[503].
 	Ко всему прочему, примерно четырем из десяти женщин во время родов дают антибиотики, а это значит, что врачи объявляют войну микробам младенцев в тот же самый момент, как младенцы ими обзаводятся. Мы понятия не имеем, какие долгосрочные последствия это может иметь, но вряд ли положительные. Уже существуют опасения, что некоторые полезные бактерии оказались под угрозой. Bifidobacte-rium infantis, важный микроб, получаемый с материнским молоком, обнаруживается у 90 процентов детей в развивающихся странах, но в развитых – только у 30 процентов[504].
 	Через кесарево ребенок рожается или нет, к годовалому возрасту он обычно накапливает в организме, по подсчетам, около ста триллионов микробов[505]. Но, судя по всему, к этому времени на предрасположенность к определенным заболеваниям уже не повлиять – слишком поздно. Почему – мы не знаем.
 	Один из самых удивительных фактов ранней стадии жизни заключается в том, что кормящие матери вырабатывают более двух сотен разновидностей сложных сахаров – или, как их официально называют, олигосахаридов, – которые ребенок не может переварить, потому что у людей не имеется для этого необходимых ферментов. Олигосахариды производятся исключительно для кишечных микробов – по сути, в качестве взятки. Грудное молоко не только кормит симбиотические бактерии, но и переполнено антителами. Есть свидетельства того, что кормящие матери абсорбируют некоторое количество слюны ребенка через молочные протоки[506]. Слюна анализируется ее иммунной системой, и та в соответствии с потребностями ребенка подстраивает количество и типы передаваемых ему антител. Ну разве жизнь не удивительна?
 	В 1962 году только 20 процентов американок кормили своих детей грудью. К 1977 году эта цифра увеличилась до 40 процентов, но они все еще явно составляли меньшинство. В наши дни почти 80 процентов американок кормят грудью сразу после рождения, правда, после полугода это число падает до 49 процентов, а после года – до 27 процентов. В Британии начинают кормить грудью 81 процент женщин, но к полугоду кормят только 34 процента, а после года – всего 0,5 процента. Это худший показатель в развитых странах. В более бедных регионах реклама долгие годы внушала женщинам, что специальные смеси детям полезнее, чем грудное молоко. Но смеси стоили дорого, поэтому многие женщины разбавляли их, чтобы хватило подольше, а иногда единственная доступная им вода была грязнее, чем их собственное молоко. В результате кое-где наблюдался рост детской смертности.
 	Хотя смеси со временем очень сильно улучшились, ни одна из них не может полностью воспроизвести иммунологические преимущества материнского молока. Летом 2018 года администрация президента Дональда Трампа вызвала смятение в медицинских кругах, выступив против международной резолюции, призывающей поощрять грудное вскармливание. И, как сообщают, даже пригрозила Эквадору, автору инициативы, экономическими санкциями, если он не изменит свою позицию. Циники тут же отметили, что на американские взгляды могла повлиять индустрия производства молочной смеси, приносящая доход в 70 миллиардов долларов в год. Официальный представитель Министерства здравоохранения и социального обеспечения США отверг эти слухи и заявил, что Америка просто «защищает возможность женщин выбирать наилучший способ кормления своих детей» и хочет убедиться в том, что им не перекроют доступ к приобретению смеси, – хотя резолюция и не пыталась на это посягнуть[507].

 
	В 1986 году профессор Дэвид Баркер из Саутгемптонского университета выдвинул теорию, которую окрестили гипотезой Баркера, или, чуть менее лаконично, теорией внутриутробного происхождения взрослых заболеваний. Баркер, как эпидемиолог, предположил, что происходящее в утробе может определить здоровье человека на всю его жизнь. «У каждого органа существует критический период, зачастую очень короткий, когда он развивается, – сказал Баркер в 2013 году, незадолго до своей смерти. – С разными органами это происходит в разное время. После рождения остаются пластичными только печень, мозг и иммунная система, остальные органы полностью сформированы».
 	Большинство современных ученых расширили этот период особой уязвимости с момента зачатия до второго дня рождения. Сегодня он известен под названием первой тысячи дней. Происходящее с вами в этот относительно короткий, определяющий период жизни может сильно повлиять на то, насколько комфортной будет ваша жизнь многие десятилетия спустя.
 	Знаменитым примером этой тенденции служат результаты исследований, проведенных в Нидерландах: их предметом были люди, пережившие очень серьезный голод зимой 1944 года, когда нацистская Германия перекрыла поступление еды в те части страны, которые еще находились под ее контролем. Младенцы, зачатые в период голода, каким-то чудом имели при рождении нормальный вес – видимо, потому что их матери инстинктивно перенаправляли питание развивающимся зародышам. И так как голод закончился вместе с падением Германии в следующем году, эти дети ели так же, как остальные дети в других странах мира. К радости всех причастных, они, казалось, вовсе избежали влияния Великого голода, как его называли, и не отличались от детей, родившихся в других регионах и при более спокойных обстоятельствах. Но затем случилось кое-что крайне тревожное. Когда дети периода голода достигли 50–60 лет, выяснилось, что они вдвое чаще страдают от сердечно-сосудистых заболеваний, а также чаще болеют раком, диабетом и другими опасными для жизни недугами, чем люди, рожденные в то же время в других местах.
 	В наши дни наследие, которое приносят с собой в мир новорожденные дети, – это не нехватка питания, а, напротив, его переизбыток. Они не только рождаются в семьях, где люди едят больше, а занимаются физическими упражнениями меньше, но обладают врожденной и повышенной уязвимостью к заболеваниям, которые приносит с собой нездоровый образ жизни.
 	Есть предположения, что дети, которые подрастают сейчас, окажутся первыми в современной истории, кто проживет более короткую и менее здоровую жизнь, чем их родители. Мы не просто сами проедаем себе дорогу к ранней могиле, но, похоже, и детей рожаем готовыми прыгнуть туда вслед за нами.
 
Глава 19
 Нервы и боль 

	Не вспоминает наша боль
 	Рождение свое —
 	А были времена, когда
 	Ведь не было ее.
 Эмили Дикинсон(перевод А. Гаврилова)

	Боль – странное и тревожное явление. Нет в нашей жизни ничего более необходимого и менее желанного. Это одна из самых больших забот и загадок человечества, а также один из величайших вызовов, бросаемых медицинской науке.
 	Иногда боль нас спасает, о чем она нам очень ярко напоминает каждый раз, когда мы отдергиваем руку от удара током или пытаемся пройти босиком по горячему песку. Мы столь чувствительны к опасным стимулам, что наши тела запрограммированы реагировать и отстраняться от источников боли еще до того, как мозг получит о них информацию. Все это, безусловно, хорошо. Но очень часто (по одному из подсчетов, примерно у 40 процентов людей) бывает так, что боль длится и длится, причем словно бы вообще безо всякой причины.
 	Боль полна парадоксов. Самое очевидное свойство боли – это она сама (ведь она и нужна, чтоб болело), но иногда ощущения от нее даже приятные: например, когда мышцы болят после долгой пробежки или когда погружаешься в ванну, вода в которой одновременно невыносимо горячая и упоительно горячая. Иногда мы вообще не можем ее объяснить. Один из самых тяжелых и сложных случаев – фантомная боль, когда человек испытывает сильные болевые ощущения в конечностях, которые потерял в результате несчастного случая или ампутации. Какая вопиющая ирония – самую сильную муку, бывает, приносят нам те части тела, которых у нас уже нет. Что еще хуже, в отличие от обычной боли, которая чаще всего сходит на нет по мере исцеления раны, фантомная боль может продолжаться всю жизнь. Никто пока не сумел объяснить почему. Одна из теорий гласит, что, не получая сигналов от нервных окончаний в отсутствующей части тела, мозг интерпретирует это как серьезную, приведшую к отмиранию клеток травму и посылает бесконечный сигнал тревоги – это как противоугонная сигнализация, которую невозможно отключить. Если хирурги заранее знают, что собираются ампутировать конечность, они теперь нередко заранее приглушают в ней нервную чувствительность, чтобы мозг успел привыкнуть к будущей потере. Обнаружено, что эта мера значительно снижает риск фантомной боли.
 	Если у фантомной боли и есть соперник, то это тригеминальная невралгия, имя которой дали по названию главного лицевого нерва. Исторически она известна как tic douloureux (в переводе с французского буквально «болезненный тик»). Недуг ассоциируется с острой, колющей болью в лице – «подобной электрическому шоку», как выразился один из экспертов. Зачастую причина очевидна, например когда на тригеминальный (тройничный) нерв давит опухоль, но иногда ее определить невозможно. Жертвы переживают периодические приступы, которые начинаются и заканчиваются внезапно, без предупреждения. Во время приступов боль бывает ужасной, но после может вовсе исчезнуть на целые дни или недели. Со временем она иногда перемещается по лицу. Ничто не объясняет ни причины ее перемещений, ни того, что заставляет ее возникать и исчезать.
 	Как именно функционирует боль – пока еще по большей части неизвестно (об этом вы, наверное, уже догадались). В мозгу нет болевого центра, не существует какого-то одного места, где собираются болевые сигналы. Мысль должна пройти через гиппокамп, чтобы стать воспоминанием, но боль может возникнуть в любом участке мозга. Ударьтесь пальцем ноги – и ощущение зарегистрируется в одном комплексе областей мозга, попадите по нему молотком – и оно возникнет в других. Повторите опыт, и, возможно, на этот раз реакция будет совсем другая[508].
 	Пожалуй, самый странный парадокс заключается в том, что, хотя в мозгу нет болевых рецепторов, вся боль ощущается именно в нем. «Боль проявляется только тогда, когда доходит до мозга, – говорит Ирэн Трейси, глава Наффилдского отдела клинической нейробиологии в Оксфордском университете и один из мировых авторитетов в области боли. – Она может начаться в большом пальце ноги, но именно мозг говорит вам „ай!“. До этого момента боли не существует».
 	Боль – это всегда очень частное и личное переживание. Любые ее определения бессмысленны. Международная ассоциация изучения боли обозначает ее как «неприятное сенсорное и эмоциональное переживание, связанное с существующим или потенциальным повреждением тканей либо описанное в терминах такового повреждения». Это означает, что боль – это все, что болит, или может заболеть, или звучит либо ощущается так, словно может заболеть, буквально или метафорически. Такое определение, пожалуй, включает в себя абсолютно все плохие переживания и ощущения, какие только бывают на свете, – от пулевого ранения до душевных страданий после неудавшегося романа.
 	Одно из самых известных мерил боли – опросник Макгилла, разработанный в 1971 году Рональдом Мелзаком и Уорреном С. Торгерсоном в Университете Макгилла в Монреале. Это просто детальный опросник, который предлагает опрашиваемым список из семидесяти пяти слов, описывающих разные уровни дискомфорта: «колющая», «жгучая», «тупая», «мягкая» и т. д. Многие из терминов представляются неопределенными или неотличимыми друг от друга. Кто сможет провести грань между «раздражающей» и «неприятной», между «ужасной» и «кошмарной»? По этой причине в наше время большинство исследователей боли используют более простую шкалу от одного до десяти.
 	Переживание боли, конечно же, субъективно. «Я родила троих детей, и, поверьте, это изменило мое представление о том, где находится максимальная отметка», – сказала мне Ирэн Трейси с широкой и знающей улыбкой, когда мы встретились в ее кабинете в госпитале имени Джона Рэдклиффа. Кажется, Трейси – самый занятой человек в Оксфорде. Помимо выполнения обширных организационных и научных обязанностей, к моменту моего визита (в конце 2018 года) она только что переехала, успела вернуться из двух заграничных путешествий и собиралась принять должность ректора (главы) Мертон-колледжа.
 	Трейси посвятила свою карьеру изучению того, как мы воспринимаем боль и как можем ее нейтрализовать. Самое сложное – это понять боль. «Пока что мы все еще не знаем, как именно мозг конструирует переживание боли, – говорит она. – Но мы активно движемся в этом направлении, и я думаю, что весь ландшафт нашего понимания боли в ближайшие несколько лет серьезно изменится».
 	У Трейси перед предыдущими поколениями исследователей боли есть одно большое преимущество: очень мощный аппарат магнитно-резонансной томографии. В своей лаборатории Трейси и ее команда бережно мучают добровольцев во благо науки, тыкая их булавками или обмазывая капсаицином – химическим веществом, ответственным за существование шкалы Сковилла и остроту перца чили, как вы, быть может, помните из главы шестой. Причинение боли невинным людям – дело хитрое, ведь боль должна ощущаться взаправду, но по очевидным причинам не может причинять серьезного или продолжительного ущерба; и все же Трейси и ее коллегам удается в режиме реального времени наблюдать за тем, как мозг подопытных откликается на боль.
 	Вы, пожалуй, догадываетесь, что многие люди хотели бы (исключительно по коммерческим соображениям) иметь возможность заглянуть в мозг другого человека, чтобы понять, когда он чувствует боль, когда притворяется или даже когда положительно реагирует на рекламный трюк. Юристы, специализирующиеся на травмах, были бы просто счастливы иметь в арсенале болевую карту клиента, которую можно было бы использовать как доказательство в суде. «До такого мы пока не дошли, – говорит Трейси, и в голосе ее как будто звучит нотка облегчения, – зато очень стремительно продвигаемся в понимании того, как управлять болью и ограничивать ее, а это идет на пользу множеству людей».
 	Переживание боли начинается сразу под кожей в особых нервных окончаниях, которые называются ноцицепторами. («Ноци» – от латинского слова, означающего «боль»). Ноцицепторы откликаются на три вида болезненного воздействия: термальное, химическое и механическое, – во всяком случае, это общепризнанная теория. Примечательно, что ученые пока не нашли ноцицептор, который отвечает на механическую боль. В это трудно поверить, но мы не знаем, что на самом деле происходит под поверхностью, когда попадаешь по пальцу молотком или протыкаешь его иголкой. Все, что можно сказать, – это то, что сигналы от всех типов боли передаются к спинному мозгу, а от него в мозг по двум типам волокон: быстро проводящим А-дельта-волокнам (они покрыты миелином, поэтому, так сказать, более гладкие) и медленнее проводящим С-волокнам. Быстрые А-дельта-волокна внушают вам резкое «ай!», одновременное удару молотка; более медленные С-волокна – пульсирующую боль после удара. Ноцицепторы откликаются только на неприятные (или потенциально неприятные) ощущения. Обычные прикосновения – например, ступни к земле, ладони к дверной ручке, щеки к атласной подушке – передаются другими рецепторами по отдельной группе А-бета-нервов.
 	Сигналы нервных окончаний не особенно шустры. Свет путешествует со скоростью 300 миллионов метров в секунду, в то время как нервные сигналы движутся значительно более вальяжно – со скоростью 120 метров в секунду, то есть где-то в 2,5 миллиона раз медленнее. И все-таки 120 метров в секунду – это почти 270 миль (434 км) в час: в пределах человеческого тела такую реакцию можно считать условно мгновенной (в большинстве случаев). Кроме того, для быстрого реагирования у нас есть рефлексы – иными словами, центральная нервная система может перехватывать сигнал и реагировать на него до передачи в мозг. Именно поэтому, когда вы дотрагиваетесь до чего-то крайне неприятного, рука отдергивается сама еще до того, как мозг узнает, что случилось. Короче говоря, спинной мозг – это не просто безучастный провод, передающий послания от тела к мозгу, но активный и в буквальном смысле решающий компонент сенсорного аппарата.
 	Некоторые ноцицепторы полимодальны – это значит, их приводят в действие разные стимулы. Именно поэтому, например, острая пища кажется горячей. Она химически активирует во рту те же ноцицепторы, что термально откликаются на настоящий жар. Язык не чувствует разницы, и даже мозг оказывается слегка одурачен. На рациональном уровне он понимает, что язык на самом деле не горит, но ощущается это именно как огонь. Самое странное, что ноцицепторы каким-то образом позволяют воспринимать стимул как приятный, если это острое карри, и болезненный, если это горячая спичка, даже притом, что оба активируют одни и те же нервы.
 	Человека, который первым обнаружил ноцицепторы – и которого по праву можно называть патриархом сферы изучения центральной нервной системы, – звали Чарльз Скотт Шеррингтон (1857–1952). Он был одним из самых великих и совершенно необъяснимо забытых британских ученых современной эпохи. Жизнь Шеррингтона словно списана прямиком из какой-нибудь приключенческой книги для мальчиков, написанной в XIX веке. Одаренный спортсмен, он, еще учась в школе, играл в футбол за Ипсвич, а в Кембридже отличился как выдающийся гребец. Но самое главное – он был блистательным студентом, получил за годы учебы множество знаков отличия и при этом каждого нового знакомого впечатлял скромностью и острым умом.
 	После окончания Кембриджа в 1885 году он изучал бактериологию под руководством великого немецкого ученого Роберта Коха, а затем начал на удивление разностороннюю и продуктивную карьеру, в которой отличился фундаментальными трудами в области столбняка, утомления на производстве, дифтерии, холеры, бактериологии и гематологии. Он сформулировал закон реципрокной (сопряженной) иннервации мышц, который гласит, что, когда одна мышца сокращается, сопряженная должна расслабиться – фактически объяснил, как работают мышцы.
 	Изучая мозг, он разработал концепцию синапса, в процессе придумав и сам термин «синапс». Это, в свою очередь, привело его к идее проприоцепции (еще один изобретенный Шеррингтоном термин), то есть способности тела ориентироваться в пространстве. (Даже если у вас закрыты глаза, вы знаете, лежите вы или стоите, вытянуты ли у вас руки и т. д.) А уже это привело к открытию в 1906 году ноцицепторов – нервных окончаний, которые сообщают о боли. Его научный труд на эту тему, «Интегративная деятельность нервной системы», сравнивался с «Принципами» Ньютона и De motu cordis («О движении сердца») Гарвея – по революционной важности в своей области.
 	Однако на этом потрясающие качества Шеррингтона не заканчиваются. По всем параметрам он был чудесным человеком: преданным мужем, гостеприимным хозяином, прекрасным собеседником, возлюбленным учителем. Среди его студентов были Уайлдер Пенфилд, специалист по памяти, с которым мы уже встречались в главе четвертой, а также Говард Флори, получивший Нобелевскую премию за свою роль в разработке пенициллина, и Харви Кушинг, ставший одним из ведущих нейрохирургов Америки. В 1924 году Шеррингтон поразил даже своих близких друзей, опубликовав сборник стихов, высоко оцененный критиками. Восемь лет спустя он был удостоен Нобелевской премии за свою исследовательскую работу в сфере рефлексов. Шеррингтон был почетным президентом Королевского общества, благотворителем различных музеев и библиотек, а также увлеченным библиофилом, собравшим коллекцию международного уровня. В 1940 году, в возрасте 83 лет, он написал бестселлер «Человек и его природа», который неоднократно переиздавался и был включен в сотню лучших современных книг Британии на Британском фестивале в 1951 году. В этой книге он впервые использовал слова «зачарованный ткацкий станок» как ставшую знаменитой метафору разума. А сегодня, совершенно беспричинно, он почти полностью забыт за пределами своей научной области – и даже в ней не так уж хорошо известен.

 
	Нервную систему можно структурировать по-разному, в зависимости от того, интересует вас ее состав или функционирование. В анатомическом плане она делится на две части. Центральная нервная система – это головной и спинной мозг. Нервы, расходящиеся от этого центрального пункта управления – те, что достигают других частей тела, – называются периферической нервной системой. Нервную систему также можно разделить по функции: на соматическую нервную систему, которая контролирует сознательные действия – например, почесывание в затылке, и автономную (вегетативную) нервную систему, которая контролирует такие явления, как сердцебиение, – то есть то, о чем вам не надо думать, потому что оно выполняется автоматически. Автономная нервная система, в свою очередь, делится на симпатическую и парасимпатическую системы. Симпатическая реагирует, когда телу нужны внезапные действия – то, что обычно называют откликом «бей или беги». Парасимпатическая – то, что называют «отдыхай и переваривай» или «кормись и размножайся»: она отвечает за множество, как правило, менее экстренных потребностей, таких как пищеварение, избавление от отходов, производство слюны и слез, а также сексуальное возбуждение (которое бывает пронзительным, но все же не требует настолько срочной реакции, как импульс «бей или беги»).
 	Есть у человеческой нервной системы одна странность: нервы, находящиеся на периферии, могут исцеляться и восстанавливаться при повреждении, тогда как более жизненно необходимые, в головном и спинном мозге, не могут. Если вы порежете палец, нервы отрастут обратно, но повредите спинной мозг – и все, пиши пропало. Травмы спинного мозга – штука, увы, распространенная. В США из-за них парализованы миллион с лишним человек. Более половины таких травм в Америке становятся результатом автомобильных аварий и огнестрельных ранений, поэтому, как вы можете предположить, вероятность получить ее у мужчины в четыре раза больше, чем у женщины[509]. Особенно часто такое происходит с людьми в возрасте от 16 до 30 лет, которые уже доросли до покупки машины и пистолета, но еще слишком глупы, чтобы обращаться с ними осторожно.
 	Для боли, как и для структуры нервной системы, существует множество классификаций – и у разных ученых они бывают разные[510]. Самая распространенная категория – это ноцицептивная боль, иными словами, просто боль, вызванная воздействием. Это боль, которую вы чувствуете, когда ударяетесь ногой или ломаете плечо при падении. Иногда ее называют «хорошей» болью – в том смысле, что она указывает вам не теребить поврежденный участок тела и дать ему зажить. Второй тип боли – воспалительная. Это боль, при которой ткань раздувается и краснеет. Третья категория – дисфункциональная боль, которая не вызывается никакими внешними повреждениями, не вызывает повреждение нервов или воспаление. Это боль без видимой причины. Четвертый тип боли – невропатическая; она рождается из повреждения или гиперчувствительности нервов. Иногда это происходит из-за травмы, иногда без очевидных причин.
 	Если боль не уходит, она превращается из острой в хроническую. Примерно двадцать лет назад Патрик Уолл, ведущий британский нейробиолог, в своей авторитетной книге под названием «Боль: наука страдания» (Pain: The Science of Suffering) заявил, что боль, выходящая за определенные рамки интенсивности и продолжительности, становится почти абсолютно бессмысленной. Он отметил, что почти в каждом учебнике, который ему когда-либо приходилось видеть, был рисунок, на котором человек отдергивал руку от огня или горячей поверхности, – иллюстрирующий полезность боли как защитного рефлекса. «Я терпеть не могу эту иллюстрацию из-за ее банальности, – пишет он с неожиданной страстью. – По моим представлениям, за всю жизнь мы проводим лишь несколько секунд, успешно отстраняясь от опасных стимулов. Зато, к сожалению, целые дни и месяцы страдаем от боли, которая никак не объясняется на этом дурацком рисунке».
 	Уолл особо упомянул боль при раке как «апогей бессмысленности». Большинство типов рака не причиняют боли на ранних стадиях, когда она могла бы предупредить нас о том, что нужно принять меры. Нет, слишком часто боль при раке становится очевидной только тогда, когда уже поздно что-то предпринимать. Это замечание Уолла шло из самой глубины души – он умирал от рака простаты. Книга вышла в 1999 году, а он скончался двумя годами позже. Оба эти события вместе ознаменовали конец эпохи.
 	Ирэн Трейси изучает боль уже двадцать лет – как раз примерно со времен смерти Уолла – и наблюдала полную трансформацию представлений медиков о боли.
 	«Патрик Уолл принадлежал той эпохе, когда люди пытались строить теории о смысле хронической боли, – говорит она. – С острой болью все понятно: она сообщает о том, что что-то не так, и требует внимания. Исследователи хотели, чтобы у хронической боли было схожее предназначение – чтобы у нее была цель. Но на самом деле у хронической боли нет никакой цели. Это просто вышедшая из строя система – так же как рак. Сегодня мы предполагаем, что некоторые виды хронической боли сами по себе являются заболеванием, а не симптомом. За ними стоят и их поддерживают другие биологические механизмы, чем в случае с острой болью».
 	В основании боли лежит парадокс, который делает ее лечение особенно проблематичным. «Чаще всего при повреждении части тела эта часть перестает работать – отключается, – говорит Трейси. – Но когда повреждаются нервы, в них происходит обратный процесс – они включаются. Иногда после этого их никак не выключить, и отсюда возникает хроническая боль». В самых худших случаях, как отмечает Трейси, кажется, словно уровень боли выкручен на максимум. Понять, каким образом прикрутить его обратно, – одна из самых сложных задач, над которыми бьется медицина.
 	Чаще всего во внутренних органах мы боли не ощущаем. Вся боль, которая от них исходит, называется реперкуссионной (отраженной), потому что «отражается» в другую часть тела. Например, боль при ишемической болезни сердца может отдавать в руки или шею, иногда в челюсть. Мозг также не обладает чувствительностью, что вызывает естественный вопрос: откуда же тогда берется головная боль? Ответ в том, что кожа, лицо и другие внешние части головы усыпаны нервными окончаниями – их более чем достаточно для большинства видов головной боли. Даже если кажется, будто боль идет из глубины головы, обычная головная боль практически наверняка рождается на поверхности. Внутри черепа находится защитная оболочка головного мозга, которая тоже оснащена ноцицепторами, и она может болеть, если на нее давит опухоль, – но, к счастью, большинство из нас никогда этого не испытает.
 	Казалось бы, если уж существует на свете известная всем проблема со здоровьем, то это головная боль, однако четыре процента людей утверждает, что ни разу в жизни ее не испытывали. Международная классификация головных болей распознает четырнадцать ее видов: мигрень, головная боль, вызванная травмой, головная боль, вызванная инфекцией, нарушение гомеостаза и т. д. Однако большинство специалистов делят головную боль на две более широкие категории: первичные головные боли, такие как мигрень или тензионная головная боль, которые не имеют прямой, поддающейся определению причины, и вторичные головные боли, вызванные предшествующим событием – таким как инфекция или опухоль.
 	Мигрень – один из самых загадочных видов головной боли. Мигренями (название произошло от искаженного французского слова demi-craine, что означает «половина головы») страдает 15 процентов всех людей на планете, но у женщин она встречается в три раза чаще, чем у мужчин[511]. Мигрени даже сегодня остаются почти абсолютной загадкой. Они имеют глубоко индивидуальный характер. Оливер Сакс в книге, посвященной мигреням, описал почти сто вариаций этого недуга. Некоторые люди чувствуют себя при приближении мигрени на удивление чудесно. Писательница Джордж Элиот говорила, что перед самым началом мигрени всегда чувствует себя «опасно хорошо». Других же мигрень выбивает из колеи на целые дни и приводит к отчаянным мыслям о самоубийстве.

 
	Боль на удивление податлива. В зависимости от ситуации мозг может ее усиливать, ослаблять и даже игнорировать. При особых обстоятельствах он может вообще ее не замечать. Знаменитый пример подобного явления – случай во время Асперн-Эсслингской битвы в ходе Наполеоновских войн, когда австрийского полковника, который, сидя верхом, руководил военными действиями, адъютант уведомил, что тому снесло выстрелом правую ногу.
 	«Donnerwetter, и в самом деле!» – флегматично отметил полковник и продолжил сражение[512].
 	Состояние депрессии или тревоги почти всегда усиливает субъективные болевые ощущения. Но точно так же их уменьшают приятные запахи, мирные зрелища, хорошая музыка, вкусная еда и секс. По данным одного исследования, уже одно наличие любящего и заботливого партнера наполовину снижает боль во время стенокардии[513]. Ожидания тоже крайне важны. В одном эксперименте, проведенном Трейси и ее командой, когда людям, страдающим от боли, давали морфин, не сообщая об этом, его анальгетический эффект был гораздо слабее[514]. Очень часто мы испытываем именно ту боль, какую ожидаем испытать.
 	Для миллионов людей боль – кошмар, от которого нет спасения. По данным Американского института медицины, который является частью Национальной академии наук, в любой момент времени около 40 процентов взрослых американцев, то есть сто миллионов людей, испытывают хроническую боль. Одна пятая из них мучается уже более двадцати лет. В общем и целом от хронической боли страдает больше людей, чем от рака, сосудисто-сердечных заболеваний и диабета, вместе взятых[515]. Порой она совершенно обессиливает. Как писал в своей книге «Боль» (La Doulou), вышедшей почти век назад, классик французской литературы Альфонс Доде, боли, которыми он терзался, пока его организм медленно разъедали последствия сифилиса, сделали его «слепым и глухим к другим людям, к жизни, ко всему, кроме моего несчастного тела»[516].
 	В части безопасного и долгосрочного избавления от боли медицинская наука того периода могла предложить очень немногое. С тех пор мы не очень далеко продвинулись. Как заметил Эндрю Райс, исследователь боли из Имперского колледжа Лондона, в журнале Nature в 2016 году,
 	имеющиеся у нас лекарства на 50 процентов снижают боль у примерно каждого четвертого – каждого седьмого пациента. И это самые лучшие лекарства![517]
 
	Другими словами, 75–85 процентов людей вообще не ощущают никакого эффекта даже от передовых обезболивающих препаратов, а тем, на кого они все-таки действуют, лекарства тоже помогают не особенно сильно. По выражению Ирэн Трейси, обезболивание – это «фармакологическое кладбище». Фармацевтические компании тратят миллиарды и миллиарды на разработку, но пока так и не создали лекарства, которое эффективно контролировало бы боль и при этом не вызывало эффекта привыкания.
 	Одним из печальных последствий такого положения дел стал пресловутый опиоидный кризис. Опиоиды, как, безусловно, все уже знают, – это обезболивающие средства, которые действуют примерно как героин и содержат в себе тот же вызывающий привыкание источник: опиаты. Долгое время их использовали по большей части умеренно: чаще всего краткосрочно после операций или при лечении рака. Но в конце 1990-х фармацевтические компании начали продвигать их как долгосрочное решение проблем с болью. В рекламном ролике, созданном компанией Purdue Pharma, производителем опиоида «Оксиконтин», врач, специализирующийся на снятии болевых симптомов, смотрел прямо в камеру и уверенно заявлял, что опиоиды совершенно безопасны и практически не вызывают привыкания. «Мы, врачи, ошибались, думая, что опиоиды нельзя использовать в долгосрочном лечении. Использовать их можно и нужно», – добавлял он.
 	В реальности все было совсем не так. По всей Америке люди стремительно приобретали зависимость от опиоидов и зачастую умирали. По одним подсчетам, в период между 1999 и 2014 годом от передозировки опиоидами погибло 250 000 американцев[518]. Злоупотребление опиоидами остается до странности специфичной американской проблемой. Население США составляет 4 процента всей мировой популяции, но при этом потребляет 80 процентов всех производимых опиоидов. Считается, что около двух миллионов американцев страдают от опиоидной зависимости. Еще примерно десять миллионов принимают опиоиды. Ущерб для экономики, выражаемый в утраченной прибыли, затратах на лечение и судебных разбирательствах, оценивается в более чем пятьсот миллиардов долларов в год. Опиоиды стали такой мощной индустрией, что мы сегодня оказались в сюрреалистической ситуации: фармацевтические компании производят лекарства для устранения побочных эффектов злоупотребления опиоидами. Промышленность, которая помогла миллионам людей приобрести зависимость, теперь получает прибыль от лекарств, разработанных специально для того, чтобы сделать эту зависимость чуть более комфортной. Пока кризис, судя по всему, далек от разрешения. Каждый год опиоиды (как легальные, так и нелегальные) отнимают жизни примерно у 45 000 американцев – куда больше, чем автомобильные аварии.
 	Единственным положительным последствием всего этого стало то, что смерти, связанные с приемом опиоидов, облегчили поиск органов для пересадки. В 2000 году, по данным Washington Post, от опиоидной зависимости страдало менее 150 доноров. Сегодня это число перевалило за 3500 человек[519].

 
	В отсутствие фармацевтического идеала Ирэн Трейси сосредоточила свои усилия на методе, который называет «бесплатным обезболиванием»: на понимании того, как можно управлять своей болью с помощью когнитивной поведенческой терапии и упражнений. «Меня очень заинтересовало то, – рассказывает она, – как сильно нейровизуализация помогает убеждать людей обратиться к собственному мозгу и осознать, что он действительно играет важную роль в облегчении боли. Уже одним этим можно многого добиться».
 	Одним из грандиозных преимуществ при купировании боли является наша замечательная внушаемость – именно благодаря ей, конечно же, на нас действует знаменитый эффект плацебо. Концепция плацебо существует уже давно. В современном медицинском смысле – препарата, действие которого объясняется психологическими причинами, – оно впервые встречается в британской медицинской литературе в 1811 году, но само слово существовало в английском еще с эпохи Средневековья. Большую часть своей истории оно означало льстеца или угодника и именно в этом смысле встречается у Чосера в «Кентерберийских рассказах». Происходит оно от латинского слова, которое означает «понравлюсь», «буду угоден».
 	Нейровизуализация пролила свет на несколько интригующих аспектов действия плацебо, но по большей части оно все еще остается загадкой. В одном эксперименте людям, которым только что удалили зуб мудрости, сделали ультразвуковой массаж лица. Подавляющее большинство заявили, что чувствуют себя значительно лучше. Любопытно, что процедура была одинаково успешной вне зависимости от того, был ли аппарат включен или нет. В ходе других исследований выяснилось, что у людей, которым давали цветную по краям таблетку, самочувствие улучшалось сильнее, чем у тех, кто принимал простую белую таблетку. Людям кажется, что красные пилюли действуют быстрее, чем белые. Зеленые и голубые имеют более успокаивающий эффект. Патрик Уолл в своей книге, посвященной боли, рассказал об одном враче, который добился значительных результатов, подавая пациентам таблетки пинцетом и объясняя, что они слишком мощные, чтобы касаться их руками[520]. Что самое удивительное: плацебо работает даже тогда, когда люди знают, что это плацебо. Тед Капчук из Гарвардской медицинской школы давал людям, страдающим от синдрома раздраженного кишечника, пилюли, содержащие только сахар, и сообщал им об этом. Тем не менее 59 процентов пациентов почувствовали, что симптомы недуга отступили[521].
 	Проблема у плацебо одна: при всей своей возможной эффективности в том, что хоть как-то контролируется разумом, они не действуют на то, что находится за границами сознания. Плацебо не уменьшают опухоли и не удаляют бляшки из суженных артерий. С другой стороны, этого не делают и более агрессивные обезболивающие, а плацебо, по крайней мере, еще никого не сводили раньше времени в могилу[522].
 
Глава 20
 Что-то пошло не так: болезни 

	Я дошел до брюшного тифа, прочитал симптомы и обнаружил, что я болен брюшным тифом – болен уже несколько месяцев, сам того не ведая. Мне захотелось узнать, чем я еще болен. Я прочитал о пляске святого Витта и узнал, как и следовало ожидать, что болен этой болезнью. Заинтересовавшись своим состоянием, я решил исследовать его основательно и стал читать в алфавитном порядке. Я прочитал про атаксию и узнал, что недавно заболел ею и что острый период наступит недели через две. Брайтовой болезнью я страдал, к счастью, в легкой форме и, следовательно, мог еще прожить многие годы.
 Джером К. Джером. «Трое в лодке, не считая собаки»(перевод М. Салье)

I

	Осенью 1948 года жителей маленького городка Акюрейри на северном побережье Исландии начала косить болезнь, которую сначала приняли за полиомиелит – но потом выяснилось, что это нечто иное. Между октябрем 1948-го и апрелем 1949-го из населения в 9600 человек заболели почти пятьсот. Симптомы отличались удивительным разнообразием: мышечная боль, головная боль, нервозность, тревога, депрессия, запоры, нарушения сна, потеря памяти и просто общее чувство расклеенности, однако весьма мощное. Болезнь никого не убила, но почти каждой жертве сильно испортила жизнь, в некоторых случаях на несколько месяцев. Причина эпидемии оставалась загадкой. Все тесты на патогенные микробы вернулись отрицательными. Болезнь оказалась таким диковинным образом привязана к конкретной местности, что получила название болезни Акюрейри[523].
 	В течение примерно года больше ничего не происходило. Затем вспышки эпидемии начали возникать в других, на удивление далеких от Исландии местах: в Луисвилле, штат Кентукки; в Сьюарде, на Аляске; в Питтсфилде и Уильямстауне, штат Массачусетс; в маленьком фермерском сообществе Долстон на самом севере Англии. Всего за 1950-е годы было зарегистрировано десять вспышек в США и три в Европе. Симптомы везде оказались примерно схожими, но были и местные особенности. Кое-где люди сообщали, что испытывают необычайную подавленность, или сонливость, или специфическую болезненную чувствительность в мышцах.
 	По мере распространения недуга он приобретал все новые имена: постинфекционный синдром, атипичный полиомиелит и, наконец, эпидемическая нейромиастения, под которым его в основном знают сейчас[524]. Почему вспышки не распространялись на соседние поселения, а вместо этого перескакивали огромные географические пространства – всего лишь одна из множества неразгаданных тайн этого заболевания.
 	Ни одна из вспышек не вызвала особенного интереса за пределами области распространения болезни, но в 1970 году, после нескольких лет затишья, она проявилась снова – на военной авиабазе в Лэкленде, штат Техас. По крайней мере, с этого момента медики стали изучать ее более внимательно, хоть и нельзя сказать, что более успешно. В Лэкленде заболел 221 человек; большинство – всего на неделю, но некоторые промучились вплоть до года. Иногда в отделе заболевал всего один человек, иногда – почти все. Большая часть жертв полностью оправились, но к некоторым болезнь вернулась через несколько недель или месяцев. Как обычно, во вспышке не было никакой логики, и все тесты на бактериальные или вирусные возбудители оказались отрицательными. Значительную часть заболевших составляли дети, слишком юные, чтобы быть легковнушаемыми, и это исключало истерию – наиболее распространенное объяснение для необъяснимых массовых вспышек болезни. Эпидемия длилась чуть дольше двух месяцев, затем прекратилась (если не считать отдельных случаев рецидива) и больше не возвращалась. Заключительный отчет, опубликованный в «Журнале Американской медицинской ассоциации», гласил, что жертвы страдали от «неочевидного, однако преимущественно органического заболевания, проявления которого могли включать усугубление стоящего за ним психогенного заболевания». Это такой способ сказать: «Мы понятия не имеем, что случилось»[525].
 	Инфекционные заболевания, как вы уже наверняка поняли, любопытная штука. Некоторые перелетают с места на место, как болезнь Акюрейри, проявляясь, казалось бы, бессистемно, а затем затихая на какое-то время, прежде чем проявиться в другом месте. Другие растекаются по территории, словно наступающая армия. Вирус лихорадки Западного Нила объявился в Нью-Йорке в 1999 году и за четыре года распространился по всей Америке[526]. Некоторые болезни устраивают хаос, а затем тихо отступают в тень – иногда на годы, реже навсегда. В промежутке между 1485 и 1551 годами Британию неоднократно атаковала ужасающая болезнь под названием «потливая горячка», убившая бессчетные тысячи людей. Затем она внезапно исчезла и никогда больше там не проявлялась. Двести лет спустя очень похожее заболевание появилось во Франции, где его назвали «пикардийский пот», а потом так же испарилось. Мы понятия не имеем, где и как оно проходило период инкубации, почему исчезло и где может быть сейчас[527].
 	Загадочные вспышки болезней, особенно небольшие, случаются чаще, чем можно подумать. Каждый год в США около шести человек, преимущественно на севере Миннесоты, заболевают вирусом Повассан. Некоторые его жертвы испытывают только легкие симптомы гриппа, но другие получают необратимые неврологические повреждения. Около 10 % умирает. Лечения от него не существует. Зимой 2015–2016-го в Висконсине 54 человека из двенадцати разных уголков штата заболели малоизвестной бактериальной инфекцией под названием «элизабеткингия». Пятнадцать человек умерло. Элизабеткингия – обычный почвенный микроб, который крайне редко заражает людей. Почему он вдруг внезапно активизировался в самых разных частях штата, а затем утих, – неизвестно. Туляремия, инфекционное заболевание, распространяемое клещами, в Америке убивает примерно 150 человек в год, но с необъяснимой вариативностью. За одиннадцать лет (с 2006-го по 2016-й) оно убило 232 человек в Арканзасе, но всего одного в соседней Алабаме, несмотря на сильное сходство в климате, растительном покрове и популяции клещей. Примеры можно перечислять долго.
 	Пожалуй, нет более загадочного случая, чем история вируса Бурбон, названного по округу в Канзасе, где его впервые зафиксировали в 2014 году[528]. Весной того года Джон Систед, здоровый мужчина средних лет из Форт-Скотта (около 90 миль к югу от Канзас-сити), работал на своем участке и заметил, что его укусил клещ. Через какое-то время он ощутил недомогание и лихорадку. Когда состояние не улучшилось, его положили в местную больницу, где лечили доксициклином – лекарством от инфекций, переносимых клещами. Однако это не помогло. В следующие день или два состояние Систеда стабильно ухудшалось. Потом у него начали отказывать органы, и на одиннадцатый день он умер.
 	Вирус, получивший название «Бурбон», был представителем нового класса вирусов. Он принадлежал к группе тоготовирусов, эндемичных для регионов Африки, Азии и Восточной Европы, но эта конкретная разновидность оказалась совершенно новой. Почему он вдруг объявился прямо посреди Соединенных Штатов – загадка. Ни в Форт-Скотте, ни где-либо еще в Канзасе больше никто не заболел, но год спустя с ним слег человек в 250 милях от Канзаса, в Оклахоме. С тех пор было зафиксировано еще как минимум пять случаев. Центр по контролю заболеваний на удивление неохотно делится цифрами. Только сообщает, что «на июнь 2018 года на Среднем Западе и Юге США зарегистрировано ограниченное количество случаев заболевания вирусом Бурбон». Странная формулировка, учитывая то, что на количество случаев инфекционной болезни не может быть никаких ограничений. Последней подтвержденной заболевшей на момент написания мною этих строк стала 58-летняя женщина, которую укусил клещ, когда она работала в национальном парке «Мерамек» на востоке Миссури. Вскоре после укуса она умерла.
 	Вполне вероятно, что эти неуловимые болезни затрагивают гораздо большее количество людей, но протекают у них легче и потому не привлекают внимания. «Если врачи не делают анализ конкретно на эту инфекцию, им ее не найти», – сообщил ученый из ЦКЗ на Национальном общественном радио США в 2015 году[529]. Речь шла о Хартлендском вирусе, еще одном загадочном патогенном организме. (Их вообще-то очень много.) К концу 2018 года Хартлендским вирусом заразилось около 20 человек, и неизвестно, скольких он убил с тех пор, как его впервые обнаружили в окрестностях Сент-Джозефа, штат Миссури, в 2009 году. Пока единственное, что можно сказать с уверенностью, это то, что эти болезни поражают лишь тех, кому особенно не повезло, – случаи заражения редки, жертвы живут далеко друг от друга, и никакой связи между ними обнаружить не удается.
 	Иногда выясняется, что заболевание, которое считали новым, на самом деле совсем не новое. Подобный случай произошел в 1976 году, когда делегатов конференции «Американского легиона», собравшихся в отеле «Бельвю-Стратфорд» в Филадельфии, начала косить болезнь, которую не мог определить ни один специалист. Вскоре многие из них находились уже при смерти. Всего за несколько дней погибли 34 человека, а заболели еще примерно 190 – многие весьма серьезно[530]. Дополнительной загадкой стало то, что примерно пятая часть жертв вообще не бывала в отеле, а только проходила мимо. Эпидемиологам из Центра по контролю заболеваний понадобилось два года, чтобы определить виновника – новую бактерию из рода, который получил название «легионелла». Она распространялась через систему кондиционирования отеля. Те же несчастные, что проходили мимо, оказались инфицированы выбросами вытяжек.
 	И только гораздо позже удалось понять, что легионелла почти наверняка была ответственна за подобные же необъяснимые вспышки заболеваний в федеральном округе Вашингтон в 1965 году и в Понтиаке, штат Мичиган, тремя годами позже. Выяснилось, что и «Бельвю-Стратфорд» уже переживал более мелкую и не такую серьезную вспышку пневмонии двумя годами ранее, в ходе конференции «Независимого ордена тайной братии», но она не привлекла особого внимания, потому что никто не умер. Теперь мы знаем, что легионелла активно размножается в почве и пресной воде и что легионеллез стал гораздо более распространен, чем предполагает большинство людей. Каждый год в Америке происходит где-то десяток с лишним вспышек этого недуга, и около 18 000 людей заболевают настолько серьезно, что им требуется госпитализация. ЦКЗ считает, что эти цифры, пожалуй, еще занижены[531].
 	Примерно то же самое произошло с болезнью Акюрейри: дальнейшее расследование установило, что подобные вспышки уже наблюдались в Швейцарии в 1937 и 1939 годах, а также, возможно, в Лос-Анджелесе в 1934-м (там эту болезнь приняли за легкую форму полиомиелита). Где она была раньше, если вообще существовала, неизвестно.

 
	То, становится болезнь эпидемической или нет, зависит от четырех факторов: насколько она смертельна, как хорошо находит новых жертв, легко ли ограничить ее распространение и насколько с ней можно справиться с помощью вакцинации[532]. Большинству самых страшных болезней не слишком удаются все четыре пункта сразу. На самом деле именно те качества, которые делают их страшными, зачастую мешают им распространяться. Вирус Эбола, например, настолько жуткий, что люди в ареале инфекции бегут от него без оглядки, делая все, что в их силах, чтобы избежать контакта. К тому же он быстро выводит жертв из строя – и они тут же изымаются из среды, не успев широко распространить заболевание. Эбола просто невероятно заразен: в одной капле крови размером с вот эту букву «о» помещается сто миллионов частиц вируса Эбола, и каждая из них смертельна, как ручная граната, – но его сдерживает неуклюжесть в распространении.
 	Успешный вирус – это вирус, который убивает не слишком активно и умеет широко распространяться[533]. Вот два качества, делающие грипп столь неизменной опасностью. Типичный грипп превращает свою жертву в разносчика инфекции за сутки до появления первых симптомов, и это свойство сохраняется у нее примерно в течение недели после выздоровления, что делает из каждого заболевшего переносчика инфекции. Великая эпидемия испанского гриппа 1918 года унесла жизни десятков миллионов – некоторые подсчеты даже доходят до сотни миллионов, – и не из-за особой летальности, а из-за устойчивости и высокой заразности. Считается, что во время этой эпидемии погибло всего 2,5 процента заболевших. Вирус Эбола был бы более эффективным – и в конечном итоге более опасным, – мутируй он в более легкую форму, которая не вызывала бы такой паники среди населения, чтобы заболевшим легче было контактировать с ничего не подозревающими будущими жертвами.
 	Это, конечно же, не повод расслабляться. Вирус Эбола официально идентифицировали только в 1970-х годах, и до последнего времени вспышки этого заболевания были изолированы и недолговечны, но в 2013 году оно распространилось на три страны – Гвинею, Либерию и Сьерра-Леоне, где заразилось 28 000 человек и погибло 11 000. Это уже большая эпидемия. Несколько раз вирус самолетами попадал в другие страны, хотя, к счастью, в каждой из них его распространение удалось сдержать. Возможно, нам не всегда будет так везти. Высокая вирулентность делает распространение заболеваний менее вероятным, но не пресекает его полностью[534].
 	Удивительно, что беда не приходит чаще. По одним данным, которые приводит Эд Йонг в журнале «Атлантик», в организмах птиц и млекопитающих может скрываться до 800 000 вирусов, потенциально способных перескочить видовой барьер и заразить нас[535]. Так что вероятных опасностей немало.
 II

	Иногда говорят (и только отчасти в шутку), что за всю историю человечества еще ничто не наносило по нашему здоровью такого удара, как изобретение сельского хозяйства. Джаред Даймонд назвал его «катастрофой, от которой мы так и не оправились»[536].
 	Как это ни иронично, огородничество не только не улучшило питание, но практически везде его ухудшило. Люди стали употреблять в пищу ограниченный набор продуктов, и в результате большинство начало страдать от дефицита как минимум некоторых питательных веществ, даже не всегда это осознавая. Более того, жизнь в непосредственном соседстве с домашним скотом привела к тому, что их заболевания стали и нашими. Проказа, чума, туберкулез, тиф, дифтерия, свинка, грипп – все эти болезни перескочили от коз, свиней, коров и прочего скота прямо на нас. По одним подсчетам, около 60 процентов всех инфекционных заболеваний являются зоонозными (то есть пришли к нам от животных). Сельское хозяйство подарило нам не только подъем торговли, грамотность и плоды цивилизации, но и тысячелетие гнилых зубов, замедленного роста и ослабленного здоровья.
 	Мы уже забыли, какими чудовищными были многие болезни еще совсем недавно. Взять, к примеру, дифтерию. Вплоть до 1920-х годов и появления вакцины она поражала в год 200 000 американцев и убивала по пятнадцать тысяч из них. Дети заболевали особенно часто. Обычно дифтерия начиналась со слегка повышенной температуры и больного горла, поэтому ее принимали за простуду, но вскоре становилась все серьезнее, по мере того как отмершие клетки накапливались в горле и формировали кожистую оболочку (сам термин «дифтерия» происходит от греческого слова «кожа»), которая все больше затрудняла дыхание, а болезнь, распространяясь по организму, выводила из строя один орган за другим. Часто родители за одну эпидемию теряли всех своих детей. В наше время случаи дифтерии так редки – за последнее десятилетие в США было зарегистрировано пятеро заболевших, – что многие врачи, пожалуй, с трудом ее распознают.
 	Брюшной тиф был столь же пугающей болезнью и приносил не меньше горя. Великий французский микробиолог Луи Пастер разбирался в патогенных организмах лучше, чем кто-либо из его современников, но тиф все равно унес жизни троих из его пятерых детей. Брюшной и сыпной тиф похожи по названиям и симптомам, но это разные заболевания. Оба по природе бактериальные и характеризуются острой абдоминальной болью, беспокойством и часто спутанным сознанием. Сыпной тиф вызывается бациллой Rickettsia, брюшной – разновидностью сальмонеллы; второй более опасен. Небольшая доля людей, инфицированных брюшным тифом, – между двумя и пятью процентами – переносят инфекцию, но сами симптомов не испытывают, что делает их очень активными (хоть и почти всегда не подозревающими об этом) распространителями. Самой знаменитой такой переносчицей была неуловимая кухарка и экономка Мэри Маллон, которая в начале XX века приобрела мрачное прозвище Тифозная Мэри[537].
 	О ее происхождении почти ничего не известно. Еще при жизни Мэри записывали то в ирландки, то в англичанки, то в американки. Точно лишь то, что с ранней юности она работала в различных богатых домах, в основном в окрестностях Нью-Йорка, и где бы она ни появлялась, происходили две вещи: люди заболевали тифом, а Мэри внезапно исчезала. В 1907 году, после особенно жестокой вспышки эпидемии, ее выследили и сделали анализы; так она стала первым в истории человеком, в котором определили «бессимптомного переносчика» – иными словами, она разносила инфекцию, но сама не болела. Это превратило ее в такую устрашающую фигуру, что Мэри отправили в карантин и держали там против воли целых три года. Освободили ее лишь после того, как она пообещала никогда больше не устраиваться на работу, связанную с едой. Однако Мэри, увы, оказалась не самой заслуживающей доверия особой. Она почти немедленно вернулась к работе на кухнях и принялась распространять тиф по новым местам. Ей удавалось избежать поимки до 1915 года, когда в Женской больнице Слоун на Манхэттене 25 человек заразилось тифом. Мэри работала там кухаркой под вымышленным именем. Двое из заболевших умерли. Мэри бежала, но была снова отловлена и провела следующие 23 года – до самой смерти в 1938 году – под домашним арестом на острове Норт-Бразер в проливе Ист-Ривер. Она лично была ответственна за как минимум 53 случая заражения тифом, три из которых точно окончились смертью, но, возможно, число погибших было гораздо выше. Особая трагичность ситуации заключалась в том, что она вполне могла бы уберечь своих несчастных жертв от недуга, если бы только мыла руки перед тем, как касаться еды.
 	Пусть брюшной тиф и не представляет такой же опасности, как раньше, он все еще заражает более 20 миллионов людей в год по всему миру и убивает от двухсот до шестисот тысяч, в зависимости от того, чьим цифрам верить. В Соединенных Штатах регистрируется каждый год около 5750 случаев – примерно две трети завозятся из-за границы, но почти две тысячи человек заболевают в США.

 
	Если вы хотите представить все самое ужасное, на что способна болезнь, лучший пример – это черная оспа. Оспа практически наверняка – самое ужасное заболевание за всю историю человечества. Она поражает практически каждого, кто с ней сталкивается, и убивает около 30 процентов заболевших. Только в XX веке, по подсчетам, ее страшная жатва унесла примерно полмиллиарда жертв[538]. Поразительную заразность оспы иллюстрирует случай, произошедший в Германии в 1970 году, когда молодого туриста, который заболел после путешествия в Пакистан, поместили в больничный карантин. Однажды он открыл в своей палате окно, чтобы стрельнуть сигарету. В результате заразилось еще 17 человек в радиусе двух этажей[539].
 	Оспа поражает только человека – и это оказалось ее роковой слабостью. Другие инфекционные заболевания – наиболее примечателен среди них грипп – могут исчезать из человеческих популяций, но сохраняться у птиц, свиней или других животных. У оспы нет такого резервуара, и люди постепенно выжили ее во все более мелкие уголки планеты. В какой-то момент в отдаленном прошлом она утеряла способность заражать других животных и сосредоточилась исключительно на людях. Как выяснилось, она выбрала не того врага.
 	В наше время единственный способ, которым человек может заболеть оспой, это навлечь ее на себя самому. К сожалению, такое однажды случилось. Как-то раз в 1978 году, в конце лета, медицинский фотограф из Бирмингемского университета по имени Джанет Паркер ушла домой с работы пораньше, пожаловавшись на ужасную головную боль. Очень скоро ее состояние ухудшилось – начались лихорадка и бред, тело покрылось язвами. Зараза пробралась через воздухопровод из лаборатории, расположенной этажом ниже ее кабинета. Там вирусолог Генри Бедсон работал с одним из последних образцов оспы в Европе, который еще разрешено было исследовать. Бедсон трудился торопливо, чтобы успеть к последнему сроку, после которого образцы должны были быть уничтожены, и явно допустил оплошность в их хранении. Бедная Джанет Паркер умерла спустя две недели после заражения и таким образом стала последним человеком, убитым оспой на Земле. Джанет делали прививку за двенадцать лет до этого, но вакцина от оспы действует недолго. Когда Бедсон узнал, что оспа выбралась из его лаборатории и убила невинную жертву, он закрылся в сарае и покончил с собой. Так что в каком-то смысле последней жертвой оспы стал он сам. Больничная палата, в которой лечили Паркер, пять лет после этого оставалась опечатана.
 	Спустя два года после ужасной гибели Паркер, 8 мая 1980 года, Всемирная организация здравоохранения объявила о том, что черная оспа исчезла с лица Земли – стала первым и пока единственным вымершим заболеванием. Официально в мире осталось всего два образца оспы: один хранится в правительственных морозильниках в Центрах по контролю заболеваний в Атланте, штат Джорджия, а другой – в Российском институте вирусологии под Новосибирском, в Сибири. Обе страны неоднократно обещали уничтожить образцы, но так и не сделали этого. В 2002 году ЦРУ заявило, что, вполне возможно, образцы также имеются во Франции, Ираке и Северной Корее. А еще никто не знает, есть ли образцы, уцелевшие случайно, – и если да, то сколько их. В 2014 году, просматривая содержимое склада Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов в Бетесде, штат Мэриленд, кто-то обнаружил пробирки с оспой, датированные 1950-ми годами, но все еще жизнеспособные. Пробирки были уничтожены, но это послужило тревожным напоминанием о том, как легко проглядеть существование подобных образцов[540].
 	Теперь, когда с черной оспой покончено, самая смертельная инфекционная болезнь на планете – это туберкулез. Каждый год от него умирает от полутора до двух миллионов человек. Это еще одна болезнь, о которой мы почти забыли, но всего пару поколений назад она представляла чудовищную угрозу. Льюис Томас в «Нью-йоркском книжном обозрении» 1978 года вспоминал, какими бесполезными были все методы лечения туберкулеза в 1930-е годы, когда он изучал медицину. Заразиться мог любой, и уберечь себя от инфекции было невозможно. У заболевшего не оставалось никакого шанса спастись. «Самым ужасным в этой болезни, как для пациента, так и для семьи, было то, как долго человек умирал, – писал Томас. – Единственное, что приносило облегчение, это любопытный феномен перед самым концом, известный как spes phthisica, когда у пациента вдруг появлялись оптимизм и надежда, даже приподнятое настроение. Это был самый худший знак: spes phthisica означал, что смерть близка».
 	С течением времени туберкулез становился все более устрашающим бедствием. До конца XIX века он был известен под названием «чахотка» и считался наследственным заболеванием. Однако когда в 1882 году микробиолог Роберт Кох открыл туберкулезную палочку, в медицинских кругах со всей ясностью осознали, что чахотка имеет инфекционную природу – что гораздо более опасно для близких больного и его врачей, – и она стала шире известна под названием «туберкулез». Раньше больных отсылали в санатории исключительно ради них самих, теперь это стало отдавать поспешным изгнанием.
 	Почти повсюду пациентов заставляли соблюдать строгий режим. В некоторых заведениях врачи снижали объем легких, подрезая нервы диафрагмы (этот процесс именовался раздавливанием диафрагмального нерва) или вводя газ в грудную клетку, чтобы не давать легким расширяться до конца. В санатории английского городка Фримли врачи попробовали противоположный подход. Пациентам выдавали мотыги и заставляли заниматься утомительным, бессмысленным трудом в надежде, что это укрепит их изношенные легкие[541]. Разумеется, ничто из этого не принесло, да и не могло принести ни малейшей пользы. Впрочем, подход большинства учреждений заключался просто в том, чтобы заставлять пациентов жить в молчании и покое – в попытке не дать заболеванию распространиться за пределы легких в другие части тела. Пациентам запрещалось разговаривать, писать письма и даже читать книги или газеты из опасения, что это может их чрезмерно возбудить. Бетти Макдональд в своей популярной и по-прежнему очень актуальной книге 1948 года «Чума и я» об опыте жизни в туберкулезном санатории в штате Вашингтон вспоминала, что пациентам дозволялось видеться с детьми в течение десяти минут раз в месяц, а с супругами и другими взрослыми – в течение двух часов по четвергам и воскресеньям[542]. Нельзя было много говорить и смеяться и вообще не разрешалось петь. Большую часть дня им предписывалось неподвижно лежать, ни в коем случае не нагибаться и не тянуться за вещами.
 	Если туберкулез для большинства из нас сейчас неактуален, это только потому, что 95 процентов из полутора миллионов людей, каждый год умирающих от этой болезни, приходится на страны со средним и низким доходом на душу населения. Примерно каждый третий на Земле носит в себе туберкулезную палочку, но заболевает лишь небольшая доля этих людей. И все же он никуда не делся. В Америке от туберкулеза умирает примерно семь сотен человек в год. В некоторых районах Лондона сегодня инфекционная статистика почти сравнима с Нигерией и Бразилией[543]. И, что вызывает не меньше опасений, 10 процентов новых случаев заболеваний приходится на разновидность туберкулезных палочек, не поддающихся действию лекарств. Есть вероятность, что однажды, в не самом отдаленном будущем, мы столкнемся с эпидемией туберкулеза, которую нечем будет лечить.
 	Многие грозные недуги прошлого до сих пор существуют и полностью не искоренены. Даже бубонная чума, как ни сложно в это поверить, все еще жива-здорова. В США в среднем за год регистрируется около семи случаев. Почти всегда один-два человека умирают. И вообще, в мире множество заболеваний, от которых избавлены большинство жителей развитых стран – например, лейшманиоз, трахома и тропическая гранулёма, многим из нас даже понаслышке незнакомые. Этими тремя болезнями плюс еще пятнадцатью, коллективно известными как «забытые тропические болезни», больны больше миллиарда людей. Вот один-единственный пример: более 120 миллионов человек по всему миру страдают от лимфатического филяриоза – паразитической инфекции, которая приводит к аномальному разрастанию частей тела. Особенно обидно, что уничтожить филяриоз при первом же появлении способна простая добавка к пищевой соли. Многие другие забытые тропические болезни тоже поистине чудовищны. Гвинейские черви вырастают до метра длиной в теле жертвы, а затем выбираются наружу через кожу. Единственный метод лечения даже сегодня – это ускорить процесс выхода червя, наматывая его на палочку[544].
 	Сказать, что большинство успехов в борьбе с этими заболеваниями дались нам нелегко, – это очень мягко выразиться. Вспомним вклад великого немецкого паразитолога Теодора Бильгарца (1825–1862), которого часто называют отцом тропической медицины. Ежечасно рискуя жизнью, он посвятил свою карьеру попыткам понять и победить одни из самых ужасных болезней в мире. В стремлении лучше понять воистину чудовищное заболевание шистосомоз – или, как его сейчас иногда называют в честь ученого, бильгарциоз – Бильгарц примотал к животу личинок червей-трематод и в течение следующих дней тщательно записывал, как они проникают ему под кожу, направляясь к печени[545]. Этот опыт он пережил, но вскоре умер в возрасте всего тридцати семи лет, заразившись сыпным тифом, когда пытался остановить эпидемию этого заболевания в Каире. Сходным образом американец Говард Тейлор Риккетс (1871–1910), открывший существование рода бактерий риккетсии, отправился в Мексику, чтобы изучать сыпной тиф, но сам заразился и умер. Его соотечественник Джесси Лэзир (1866–1900) из Медицинской школы Джона Хопкинса отправился на Кубу в 1900 году, чтобы доказать, что желтая лихорадка распространяется комарами, заразился – возможно, намеренно инфицировав себя – и умер. Станислав Провачек (1875–1915) из Богемии путешествовал по всему миру, изучая инфекционные заболевания, и обнаружил возбудителя трахомы, однако сам умер от сыпного тифа в 1915 году, работая в разгар эпидемии в немецкой тюрьме. Я могу продолжать этот список еще долго. В медицинской науке не существует более благородной и самоотверженной группы ученых, чем патологи и паразитологи, рисковавшие жизнью и очень часто расстававшиеся с нею в попытках одолеть самые смертоносные болезни конца XIX – начала XX века. В их честь нужно бы где-нибудь воздвигнуть памятник.
 III

	Пусть мы больше и не умираем в таких количествах от заразных болезней, многие другие заболевания заполнили этот пробел. Особенно заметными в наше время стали два типа болезней – потому что (по крайней мере отчасти) мы теперь успеваем дожить до их проявления.
 	Первый – это генетические заболевания. Двадцать лет назад было известно около пяти тысяч генетических заболеваний. Сейчас – уже семь тысяч. Причем количество их не изменилось, изменилась только наша способность их распознавать. Иногда всего один негодный ген способен нарушить работу всего организма, как в случае с болезнью Хантингтона, которая раньше называлась хореей, от греческого слова «танец» (неуместное и решительно бессердечное указание на рваные движения людей, страдающих от этой болезни). Этот поистине кошмарный недуг поражает одного человека из десяти тысяч. Симптомы обычно проявляются, когда жертва переходит рубеж тридцати- или сорокалетия и неотвратимо усиливаются, приводя к деменции и преждевременной смерти. И все из-за одной мутации в гене HTT, который производит белок под названием «хантингтин»[546]. Это один из самых крупных и сложных белков человеческого организма, и мы понятия не имеем, для чего именно он нужен.
 	Гораздо чаще в деле замешано несколько генов, причем обычно их взаимодействие настолько сложно, что в нем невозможно полностью разобраться. Например, число генов, участвующих в воспалительном заболевании кишечника, переваливает за сотню. Как минимум сорок связывают с диабетом 2-го типа – и это мы еще даже не начали включать другие факторы, такие как здоровье и образ жизни[547].
 	Большинство болезней имеют сложный набор пусковых механизмов. Это означает, что конкретную причину зачастую выделить невозможно. Возьмем, к примеру, рассеянный склероз – заболевание центральной нервной системы, которое характеризуется постепенным параличом и утратой контроля над двигательным аппаратом. Первые признаки почти всегда проявляются до сорока лет. Болезнь, безусловно, является генетической, но в ней также есть и географический элемент, которого никто не может толком объяснить. Жители Северной Европы страдают от нее гораздо чаще, чем те, кто обитает в более теплом климате. Как заметил Дэвид Бэйнбридж,
 	почему умеренный климат заставляет организм атаковать собственный спинной мозг – загадка. Однако тенденция ясно прослеживается, и было даже доказано, что если вы живете на севере, то можете уменьшить риск заболеть, переехав на юг до начала пубертата[548].
 
	А еще это заболевание поражает женщин намного чаще, чем мужчин, и опять-таки причину пока никому определить не удалось.
 	К счастью, большинство генетических болезней довольно редки, часто исчезающе редки. Одной из знаменитых жертв редкого генетического заболевания был художник Анри де Тулуз-Лотрек. Он, как считается, страдал от пикнодизостоза. Тулуз-Лотрек был нормального телосложения до начала пубертата, но потом ноги у него перестали расти, а торс вырос до нормального размера. В результате, когда художник поднимался на ноги, казалось, что он стоит на коленях. Таких случаев в истории было зарегистрировано всего около двух сотен[549]. Редкими заболеваниями считаются те, что затрагивают не больше одного человека из двух тысяч, и тут есть парадокс: ведь даже если каждое заболевание затрагивает немногих, от них всех вместе взятых страдает очень много людей. Всего существует около семи тысяч редких генетических заболеваний – столько, что одно из них встречается у каждого семнадцатого жителя развитых стран, а в этом уже нет совершенно ничего «редкого». Но, увы, пока отдельная болезнь затрагивает лишь малое число людей, она почти не привлекает к себе внимания исследователей. От 90 процентов редких недугов вообще не существует никакого лечения[550].
 	Вторая категория заболеваний, ставших более распространенными в наши дни, представляет для большинства из нас гораздо больший риск. Гарвардский профессор Дэниел Либерман назвал их «болезнями несоответствия» – их навлекает на нас современный образ жизни, полный праздности и злоупотреблений. Общая его идея в том, что мы рождаемся с телами охотников-собирателей, а проводим жизнь как диванные овощи. Если мы хотим быть здоровыми, нам нужно питаться и двигаться так же, как наши древние предки. Конечно, это не значит, что мы должны есть дикие клубни и гоняться за антилопами гну. Это значит, что нам нужно есть меньше переработанной еды и сахара; уменьшать порции и больше двигаться. Если этого не делать, появляются болезни вроде диабета и сердечно-сосудистых заболеваний, которые убивают огромное количество людей. В самом деле, как замечает Либерман, медицина только ухудшает ситуацию, леча симптомы болезней несоответствия так эффективно, что только «невольно их усугубляет». Как с леденящей кровь откровенностью замечает Либерман, «вы, скорее всего, умрете от болезни несоответствия»[551]. И, что еще более леденит кровь, он считает, что 70 процентов убивающих нас болезней легко было бы предотвратить, просто ведя более разумный образ жизни.

 
	Встретившись в Сент-Луисе с Майклом Кинчем из Вашингтонского университета, я спросил у него, какое заболевание, по его мнению, сегодня для нас страшней всего. «Грипп, – ответил он без малейших колебаний. – Грипп гораздо опаснее, чем люди думают. Для начала, он и так уже убивает множество людей – в Штатах от тридцати до сорока тысяч ежегодно, и это еще называют “хорошим годом”. Но он еще и очень быстро эволюционирует, что делает его особенно опасным».
 	Каждый февраль Всемирная организация здравоохранения и Американские центры по контролю заболеваний совместно решают, из чего делать новую вакцину от гриппа, обычно опираясь на данные по Восточной Азии. Проблема в том, что штаммы гриппа невероятно многочисленны и крайне непредсказуемы. Вы, возможно, знаете, что у всех разновидностей гриппа есть названия вроде H5N1 или H3N2. Это потому, что каждый вирус гриппа имеет на поверхности два типа белка – гемагглютинин (Н) и нейраминидазу (N), отсюда буквы H и N. H5N1 означает, что вирус совмещает в себе пятую известную итерацию гемагглютинина с первой известной итерацией нейраминидазы, и по какой-то причине это особенно жуткая комбинация. «H5N1 больше известен как птичий грипп, он убивает от 50 до 90 процентов жертв, – говорит Кинч. – К счастью, этот грипп не так хорошо передается от человека к человеку. Пока что в этом веке он убил около четырех сотен людей – примерно 60 процентов заболевших. Но если он мутирует – нам не поздоровится».
 	Основываясь на всей доступной информации, ВОЗ и ЦКЗ объявляют о своем решении 28 февраля, и все специалисты по гриппу в мире начинают работать над одним и тем же штаммом. Кинч говорит: «С февраля по октябрь они разрабатывают новую вакцину от гриппа в надежде, что так мы будем готовы к новому высокому сезону гриппа. Но когда появляется какой-нибудь особенно тяжелый новый вид болезни, никто не может гарантировать, что мы угадали с вакциной».
 	Если взять совсем недавний пример, в сезон 2017–2018 годов риск заболеть гриппом у людей, сделавших прививку, был всего на 36 процентов ниже, чем у тех, кто ее не делал[552]. Соответственно, год у Америки выдался плохой – число погибших достигло восьмидесяти тысяч. В случае по-настоящему катастрофической эпидемии – такой, которая массово убивает детей и молодежь, – как полагает Кинч, мы не успеем произвести вакцину вовремя, чтобы сделать прививки всем, даже если она будет эффективной.
 	«Правда в том, – говорит он, – что мы сегодня подготовлены к массовой эпидемии ничуть не лучше, чем сто лет назад, когда испанка убила десятки миллионов людей. Такой беды больше не случалось с нами не потому, что мы проявляли неусыпную бдительность, а потому, что нам просто везло».
 
Глава 21
 Что-то пошло совсем не так: рак 

	Мы – тела. Они ломаются.
 Том Лаббок.«Жив до последующего уведомления»

I

	Рак – болезнь, которой большинство из нас боятся больше всего, хотя этот страх по большей части появился недавно. В 1896 году, когда только начавший выходить «Американский журнал психологии» спросил своих читателей, каких проблем со здоровьем они наиболее опасаются, практически никто не упомянул рак. Основными предметами для тревоги были дифтерия, черная оспа и туберкулез, но даже опасность столбняка, утопления и укуса бешеного животного или вероятность оказаться в зоне землетрясения были более устрашающими перспективами для среднестатистического человека, чем рак[553].
 	Отчасти это потому, что люди в прошлом чаще всего не доживали до такого возраста, чтобы болеть раком в нынешних масштабах. Как один коллега сказал Сиддхартхе Мукерджи, автору книги «Царь всех болезней. Биография рака», «о ранних годах рака известно лишь то, что о них почти ничего не известно»[554]. Это не значит, что рака раньше не существовало, – просто люди не понимали его распространенности и оттого не боялись. В этом плане отношение к нему было похоже на сегодняшнее отношение к пневмонии. Пневмония все еще занимает девятое место в числе основных причин смерти, но мало кто из нас боится от нее умереть, потому что мы обычно ассоциируем эту болезнь с дряхлыми стариками, которые все равно вот-вот покинут этот бренный мир. Очень долго такое же отношение было к раку[555].
 	Все изменилось в XX веке. В период между 1900 и 1940 годами рак перескочил с восьмого на второе место (сразу после сердечно-сосудистых заболеваний) в качестве причины смерти и с тех самых пор бросает длинную тень на наши представления о смертности. Примерно 40 процентов наших современников в какой-то момент обнаружат у себя рак. Еще у гораздо большего количества он будет протекать незаметно, и умрут они от чего-нибудь другого. Половина мужчин старше шестидесяти лет и три четверти старше семидесяти, например, на момент смерти больны раком простаты и даже не подозревают об этом[556]. На самом деле есть предположение, что, если бы все мужчины жили достаточно долго, рак простаты был бы у всех.
 	Рак в XX веке стал не только величайшей угрозой, но и величайшим клеймом. Исследование, проведенное среди американских врачей в 1961 году, выявило, что девять из десяти не говорили пациентам, что у тех рак, из-за всеобщего стыда и ужаса перед этим заболеванием[557]. По результатам опросов в Британии примерно в тот же период, 85 процентов больных раком пациентов хотели знать, умирают ли они, но от 70 до 90 процентов врачей все равно отказывались им об этом сообщать[558].
 	Мы обычно думаем о раке как болезни, которую подхватывают, вроде бактериальной инфекции. На самом же деле рак – это исключительно внутреннее заболевание: организм восстает против самого себя. В 2000 году в журнале Cell появилась знаменательная статья, в которой перечислялось шесть атрибутов, свойственных всем раковым клеткам, а именно:
 	Они делятся бесконечно.
 	Они растут без направления и влияния внешних сил, таких как гормоны.
 	Они включены в ангиогенез, иными словами, выманивают у организма питательную кровь.
 	Они игнорируют любые сигналы о прекращении роста.
 	Они не поддаются апоптозу – запрограммированной смерти клеток.
 	Они дают метастазы, или распространяются в другие части тела.
 
	Как ни ужасно это звучит, но рак – это, по сути, отчаянная попытка вашего собственного тела убить вас. Самоубийство без разрешения.
 	«Вот почему рак не заразен, – объясняет доктор Йозеф Вормоор, основатель и руководитель по клинической работе педиатрического гемато-онкологического отделения в новом Центре имени принцессы Максимы по борьбе с детским раком в нидерландском городе Утрехте. – Это ваше тело атакует само себя». Вормоор – мой старый друг, с которым я познакомился, когда он занимал предыдущий пост – директора Северного института по исследованию рака при Ньюкаслском университете. В Центр им. Максимы он перевелся незадолго до его открытия летом 2018 года.
 	Раковые клетки такие же, как обычные, только яростно размножаются. Поскольку они кажутся нормальными, организм иногда их не распознает и не включает воспалительную реакцию, как сделал бы с посторонним возбудителем. Это означает, что большинство видов рака на ранних стадиях безболезненны и незаметны. Только когда опухоль вырастает настолько, что начинает давить на нервы или превращается в бугорок, мы понимаем: что-то не так. Некоторые виды рака могут тихо тлеть десятилетиями, прежде чем становятся видны. Другие не проявляются вовсе.
 	Рак не похож на другие заболевания. Зачастую он атакует неотступно. Победу над ним почти всегда одержать очень тяжело, и часто за нее приходится платить общим самочувствием жертвы. Он может отступить перед нападением, перегруппироваться и вернуться в более мощной форме. Даже, казалось бы, побежденный, он способен оставить после себя «спящие» клетки, которые будут молчать годами, а потом вдруг бросятся в бой. И что самое главное, раковые клетки эгоистичны. Обычно человеческие клетки выполняют свою работу, а затем умирают по приказу других клеток, во благо организма. Раковые клетки этого не делают. Они размножаются исключительно в собственных интересах.
 	«Они научились избегать обнаружения, – рассказывает Вормоор. – Научились прятаться от лекарств. Развивать сопротивляемость. Рекрутировать себе на помощь другие клетки. Впадать в спячку и ждать лучших условий. Они очень многому научились – и именно поэтому их так сложно убить».
 	Совсем недавно мы осознали вот что: до того как раковые клетки начинают давать метастазы, они подготавливают почву для вторжения в целевые органы – возможно, с помощью каких-то химических сигналов. «Это означает, – поясняет Вормоор, – что при распространении в другие органы раковые клетки не появляются на пустом месте, надеясь на лучшее. В органе, на который нацелились, уже разбит для них лагерь. То, почему определенные виды рака выбирают определенные органы, зачастую в отдаленных участках организма, остается загадкой».
 	Нужно напоминать себе время от времени, что мы говорим о клетках, у которых нет мозга. Они не замышляют зла и не планируют намеренно нас убить. Они делают лишь то, что пытаются делать все клетки, – выживать. «Мир – непростое место, – напоминает Вормоор. – Все клетки в процессе эволюции разработали репертуар программ для защиты от повреждения ДНК. Они просто делают то, на что запрограммированы». Или, как объяснил мне один из коллег Вормоора, Олаф Хейденрейх, «рак – цена, которую мы платим за эволюцию. Если бы наши клетки не умели мутировать, мы бы не болели раком, но и эволюционировать не могли бы. Мы навсегда застыли бы в одном состоянии. На практике это означает, что, хотя эволюция бывает жестока к отдельным представителям вида, для всего вида целиком она полезна».
 	Рак – на самом деле не одно заболевание, а более двухсот, с множеством разных причин и прогнозов. Восемьдесят процентов видов рака, известных как карцинома, возникают в клетках эпителия – тех, из которых состоит кожа и поверхность органов. Рак груди, например, не вырастает в случайной точке, а обычно начинается в молочных протоках. Клетки эпителия считаются особо подверженными раку, потому что размножаются часто и быстро. В соединительной ткани встречается лишь около одного процента видов рака: они известны как саркома.
 	Рак – это прежде всего возрастная болезнь. В первые сорок лет жизни у мужчин вероятность заболеть раком составляет 1 из 71, а у женщин – 1 из 51, но после шестидесяти эта вероятность уже 1 из 3 у мужчин и 1 из 4 у женщин. После восьмидесяти вероятность заболеть раком у человека в тысячу раз больше, чем в подростковом возрасте[559].
 	Один из первостепенных факторов, определяющих вероятность заболеть раком, – это образ жизни. По некоторым подсчетам, более половины случаев заболевания вызваны причинами, на которые мы можем повлиять: прежде всего курением, злоупотреблением спиртными напитками и перееданием[560]. Американская онкологическая ассоциация обнаружила «значимую взаимосвязь» между лишним весом и частотой заболевания раком печени, груди, пищевода, простаты, кишечника, поджелудочной железы, почек, шейки матки, щитовидной железы и желудка – если короче, то практически всего. Как именно тучность нарушает баланс организма, пока никто не знает, но доказательства налицо[561].
 	Проблемы окружающей среды – также существенный фактор заболеваемости; возможно, даже более существенный, чем мы думаем. Первым, кто нашел связь между окружающей средой и раком, был британский хирург Персиваль Потт, который в 1775 году заметил, что рак мошонки гораздо чаще встречается у трубочистов, – на самом деле он был настолько характерен для данной профессии, что его прозвали «раком трубочистов»[562]. Свое исследование этой темы Потт изложил в работе под названием «Хирургические заметки относительно катаракты, полипов в носу, рака мошонки и т. д.» (Chirurgical Observations Relative to the Cataract, the Polypus of the Nose, the Cancer of the Scrotum, Etc.). Оно примечательно не только тем, что Потт обнаружил экологический источник заболевания, но и тем, с каким сочувствием он отнесся к несчастным трубочистам, которые даже в те сложные и равнодушные времена были особенно подвержены остракизму. С самого раннего возраста, как писал Потт, с трубочистами «зачастую обращаются с великой жестокостью, морят холодом и голодом, заставляют протискиваться в узкие и иногда горячие трубы, где они, едва не задыхаясь, получают ушибы и ожоги. Когда же они достигают полового созревания, то становятся более других подвержены весьма неприятному, болезненному и смертоносному недугу». Причиной рака, как обнаружил Потт, была зола, скапливавшаяся в складках мошонки трубочистов. Тщательное мытье хотя бы раз в неделю избавило бы их от опасности, но большинство из них не мылись даже раз в неделю – и рак мошонки оставался бичом трубочистов до самого конца XIX века.
 	Никто не знает (потому что это практически невозможно определить), в какой степени факторы окружающей среды влияют на рак в наши дни. Сейчас во всем мире коммерческое производство выпускает больше 80 000 видов химикатов, и, по одним подсчетам, 86 процентов из них никогда не тестировались на влияние, оказываемое ими на людей[563]. Мы даже о полезных или нейтральных химических веществах в окружающей среде мало что знаем. Как признался журналисту из «Мира химии» в 2016 году Питер Доррестейн из Калифорнийского университета в Сан-Диего, «никто не способен перечислить десять самых распространенных молекул в среде обитания человека». Из потенциально вредных веществ были тщательно изучены только радон, угарный газ, табачный дым и асбест. Остальное – по большей части догадки. Мы вдыхаем много формальдегида – его используют в огнеупорных покрытиях и клее, на котором держится наша мебель. Еще мы вырабатываем и вдыхаем много двуокиси азота, полициклических углеводородов, полуорганических соединений и разных других микрочастиц. Даже приготовление еды и зажженные свечи высвобождают, быть может, не самые полезные вещества. Хотя никто не знает точно, в какой степени загрязнение воздуха и воды влияет на заболеваемость раком, по некоторым оценкам, их вклад достигает 20 процентов[564].
 	Вирусы и бактерии тоже могут вызывать рак. Всемирная организация здравоохранения в 2011 году установила, что 6 процентов всех случаев заболевания раком в развитых странах (но 22 процента – в странах с низким и средним достатком) вызваны исключительно вирусами. Когда-то эта мысль была невообразимо радикальной. В 1911 году, когда Пейтон Роус, недавно получивший квалификацию исследователя в Рокфеллеровском институте в Нью-Йорке, нашел вирус, вызывающий рак у кур, его открытие было встречено всеобщим пренебрежением. Перед лицом критики и даже возможного осмеяния Роус отказался от этой линии исследования и перешел к другим предметам[565]. Лишь в 1966 году, более чем полвека после открытия, оно было официально признано, и Роус получил заслуженную Нобелевскую премию. Теперь мы знаем, что патогены ответственны за рак шейки матки (вызываемый вирусом папилломы человека), часть видов лимфомы Бёркитта и рака печени, а также некоторые другие. Всего, по подсчетам, патогенами вызывается четверть всех видов рака[566].
 	Но иногда рак бывает просто беспощадно слеп. Около 10 процентов мужчин и 15 процентов женщин, страдающих раком легких, не курят, никогда не подвергались воздействию опасных веществ в атмосфере и не сталкивались с другими факторами риска – насколько можно судить[567]. Похоже, им просто очень, очень не повезло, но не повезло в смысле судьбы или генетики – обычно определить не удается[568]. Есть, однако, кое-что общее у всех видов рака. Лечить его – настоящий кошмар.
 II

	В 1810 году английская писательница Фанни Берни, живя во Франции, в возрасте 58 лет заболела раком груди. Сейчас практически невозможно представить себе, насколько страшным ударом это было. Двести лет назад любая форма рака была чудовищной, но рак груди – особенно. Большинство жертв терпели годы мучений и зачастую невероятные унижения, пока опухоль медленно пожирала их грудь, оставляя на ее месте открытую рану, из которой сочилась зловонная жидкость, отчего бедной больной невозможно было общаться с людьми – зачастую даже с родными. В то время хирургическое вмешательство было единственным вариантом лечения, но до появления анестезии операции были как минимум столь же болезненны и ужасны, как сам рак, к тому же почти всегда оканчивались гибелью пациента.
 	Берни сообщили, что единственная ее надежда – мастэктомия. В письме своей сестре Эстер она называла то, через что ей пришлось пройти, «ужасом, затмевающим любые описания». Даже сейчас читать ее воспоминания очень тяжело. Сентябрьским днем к ней домой пришел хирург Антуан Дюбуа в сопровождении шести ассистентов: четырех врачей и двух студентов. Кровать была передвинута на середину комнаты, а вокруг нее расчищено место для работы команды.
 	«Мсье Дюбуа разместил меня на матрасе и накрыл лицо батистовым носовым платком, – писала Берни сестре. – Однако платок был прозрачным, и сквозь него я разглядела, что кровать тут же окружили семь мужчин и моя сиделка. Я отказалась от того, чтобы меня держали, но, когда сквозь ткань платка увидела блеснувшую сталь, закрыла глаза… Когда ужасное стальное лезвие вонзилось мне в грудь, взрезая вены, артерии, плоть и нервы, всякие указания не сдерживать крик стали излишни. Я начала кричать и кричала с небольшими перерывами на протяжении всей операции. Мне даже удивительно, что этот вопль не звенит у меня в ушах по сей день – столь чудовищны были мои мучения… Я чувствовала, как нож описывал кривую, разрезая “поперек волокна”, если можно так выразиться, а плоть сопротивлялась так отчаянно, что рука хирурга устала и ему пришлось переложить нож из правой в левую. Мне почудилось, что пробил час моей смерти, и я уже не пыталась открыть глаза».
 	Она думала, операция завершилась, но Дюбуа обнаружил, что опухоль все еще цепляется за грудь, и продолжил работу. «О небеса! Я почувствовала, что нож со стуком скребет о грудную кость!» Еще несколько минут хирург резал мышцы и пораженную ткань, пока не уверился в том, что сделал все, что мог. Берни вытерпела этот последний этап в молчании – «в совершенно беззвучной муке».
 	Вся процедура заняла семнадцать с половиной минут, хотя для бедной Фанни Берни она должна была показаться вечностью. Удивительно, но операция сработала. Берни прожила еще двадцать девять лет.
 * * *

	Хотя развитие анестезии в середине XIX века во многом ослабило боль и ужас непосредственного хирургического вмешательства, лечение рака груди со вступлением в современность стало даже более жестоким. А человеком, почти единолично за это ответственным, был один из самых выдающихся хирургов в истории современной медицины, Уильям Стюарт Холстед (1852–1922). Он был сыном богатого нью-йоркского дельца и изучал медицину в Колумбийском университете, а после окончания учебы быстро зарекомендовал себя как искусный хирург и новатор. Вы, возможно, помните его по восьмой главе, где мы отмечали, что он был одним из первых людей, решившихся на удаление желчного пузыря, – и удалил его у собственной матери на кухонном столе в их доме на севере штата Нью-Йорк. Также он предпринял первую аппендэктомию в Нью-Йорке (пациент умер) и, с более счастливым исходом, одно из первых удачных переливаний крови в Америке. У его сестры Минни случилось очень сильное кровотечение во время родов, она лежала при смерти, и он спас ей жизнь, перелив две пинты крови из собственной руки. Дело было еще до того, как люди поняли важность совпадения групп крови, – к счастью, они оказались совместимы.
 	Холстед стал первым профессором хирургии в Школе медицины Джонса Хопкинса в Балтиморе, основанной в 1893 году. Там он обучил целое поколение ведущих хирургов и произвел множество улучшений в хирургических методах. В числе многого другого он изобрел хирургические перчатки. Холстед прославился тем, что воспитывал в своих студентах осознание необходимости самых жестких стандартов в хирургических процедурах и гигиене. Его подход был столь популярен, что вскоре стал называться «холстедовскими принципами». Холстед повсеместно считается отцом американской хирургии.
 	Достижения Холстеда кажутся еще более удивительными, если учесть, что большую часть своей карьеры он был наркоманом. Исследуя методы снятия болевого синдрома, он экспериментировал с кокаином и вскоре попал в безнадежную зависимость. По мере того как она поглощала его жизнь, Холстед становился все более сдержанным в общении – коллеги приписывали это его задумчивости и склонности к рефлексии, – но мысли его на письме приобретали явственный маниакальный оттенок. Вот вступление к статье, которую он написал в 1885-м, всего через четыре года после того, как оперировал мать: «Не будучи ни равнодушным к тому, что может объяснить многие возможности, ни неспособным к пониманию, почему хирурги, причем о многих это можно сказать безо всякого неуважения, не выражают практически никакого интереса к тому, что, в качестве местного обезболивающего средства, предполагается, пусть и не заявляется официально, большинством специалистов с такой уверенностью способным оказаться, особенно для них, привлекательным, – однако я все же не думаю, что это обстоятельство или какое-то ощущение необходимости…» – и так еще несколько строк, безо всякого проблеска осмысленности.
 	В попытке оградить от соблазна и отучить от пагубной привычки Холстеда отослали в круиз по Карибам, но однажды его застали ищущим кокаин в корабельном шкафчике с лекарствами. После его отправили в специальное заведение в Род-Айленде, где, к сожалению, врачи попытались отучить его от кокаина с помощью морфина – в итоге он оказался зависим и от того и от другого. Жил он так, что никто, кроме буквально двух вышестоящих коллег, не подозревал, что он и дня не может продержаться без наркотиков. Есть свидетельства того, что его жена тоже пристрастилась к наркотикам[569].
 	В 1894 году на конференции в Мэриленде, будучи на пике наркотической зависимости, Холстед представил самую революционную свою инновацию – концепцию радикальной мастэктомии[570]. Холстед ошибочно полагал, что рак груди распределяется из центра в стороны, будто вино, пролившееся на скатерть, и считал, что единственный способ эффективного излечения – это вырезать не только опухоль, но и как можно больше окружающей ее ткани. Радикальная мастэктомия представляла собой не столько операцию, сколько экскавационные работы. При ней удалялась вся грудь и окружающие грудные мышцы, лимфатические узлы и иногда даже ребра – все, что можно было вырезать, не вызвав немедленной смерти. Плоти удалялось столько, что единственным способом закрыть рану было вырезать большой участок кожи с бедра, добавляя несчастной измученной пациентке страданий и шрамов.
 	Но способ принес плоды. Примерно треть пациенток Холстеда после операции прожили еще по меньшей мере три года – такой успех поразил других специалистов в области онкологии. И еще многие выиграли как минимум несколько месяцев относительно комфортной жизни без постыдного запаха и выделений из пораженного участка, которые в прошлом стольких больных сделали затворницами.
 	Не все были убеждены в правильности такого метода. Британский хирург по имени Стивен Пейджет (1855–1926) изучил 735 случаев рака груди и обнаружил, что он распространяется вовсе не как пятно, а возникает на отдельных участках. Чаще всего рак груди мигрировал в печень – и более того, в определенные участки печени. Хотя открытия Пейджета были верны и неоспоримы, никто не обращал на них внимания целых сто лет, а за это время врачи искалечили десятки тысяч женщин куда сильнее, чем было необходимо.
 * * *

	Тем временем в самых разных уголках планеты исследователи разрабатывали другие способы лечения рака, которые по большей части имели столь же печальные последствия для пациентов – а иногда и для тех, кто их лечил. Одной из самых волнующих новинок начала XX века стал радий, открытый Марией и Пьером Кюри во Франции в 1898 году. Довольно рано выяснилось, что радий накапливается в костях людей при непосредственном контакте, но считалось, что это хорошо, потому что радиация представлялась людям целиком и полностью полезной. По этой причине радиоактивные элементы щедро добавлялись во многие лекарства. Результаты иногда ужасали. Популярное обезболивающее средство «Радитор», продававшееся без рецепта, содержало разбавленный радий. Питтсбургский промышленник Эбен М. Байерс пил его, как тоник, по бутылке в день в течение трех лет, пока не обнаружил, что кости его головы начали размягчаться и растворяться, словно кусок мела, оставленный под дождем. Байерс потерял большую часть челюсти и часть черепа, а смерть его была медленной и страшной[571].
 	Для многих других радий был частью работы. В 1920 году в Америке было продано четыре миллиона радиевых часов, и часовая индустрия наняла две тысячи женщин раскрашивать циферблаты[572]. Это была тонкая работа, и самым простым способом сохранить тонкость кончика кисти было слегка облизать его. Тимоти Дж. Йоргенсен в своей превосходной книге «Странное свечение: история радиации» (Strange Glow: The Story of Radiation) отмечает, что, по подсчетам, в организм среднестатистической работницы таким образом попадало около чайной ложки радиоактивного вещества в неделю. В воздухе висело столько радиевой пыли, что девушки с фабрики замечали, что сами светились в темноте. Неудивительно, что некоторые вскоре заболели и умерли. Другие заметили странную хрупкость в костях: у одной девушки, например, нога вдруг подломилась во время танцев.
 	Одним из первых, кто заинтересовался радиационной терапией, стал студент Медицинского колледжа Ханеманна в Чикаго Эмиль Г. Груббе (1875–1960). В 1896 году, всего через месяц после того, как Вильгельм Рентген объявил об открытии икс-лучей, Груббе решил попробовать эти лучи на страдающих раком пациентах, хоть и не обладал для этого официальной квалификацией. Все ранние пациенты Груббе быстро умерли – впрочем, они все равно уже умирали, и, возможно, их не спасло бы даже современное лечение, а он назначал дозировку наугад. Но молодой врач упорно работал, со временем приобрел опыт и добился успехов. К сожалению, он не понимал необходимости ограничить свой собственный контакт с радиоактивными веществами. К 1920-м годам у него по всему телу начали образовываться опухоли, в том числе на лице. Операция по удалению этих наростов оставила его изуродованным. Медицинскую практику пришлось закрыть, так как пациенты от него бежали. «К 1951 году, – пишет Тимоти Дж. Йоргенсен, – многочисленные операции изуродовали его настолько, что квартирный хозяин попросил его съехать, потому что он своим видом распугивал жильцов».
 	К счастью, иные истории заканчивались лучше. В 1937 году Гунда Лоуренс, учитель и домохозяйка из Южной Дакоты, страдавшая раком брюшной полости, лежала при смерти. Врачи Клиники Мэйо в Миннесоте постановили, что осталось ей три месяца. К счастью, у миссис Лоуренс были исключительные и очень преданные сыновья – Джон, талантливый врач, и Эрнест, один из самых выдающихся физиков XX века. Эрнест был главой новой радиационной лаборатории при Калифорнийском университете в Беркли и только что изобрел циклотрон – ускоритель частиц, который в качестве побочного эффекта ускорения протонов генерировал огромное количество радиоактивного излучения. По сути, у братьев в распоряжении оказался самый мощный рентгеновский аппарат в стране, способный генерировать миллионы вольт энергии. Безо всякой уверенности в том, какие могут быть последствия – никто раньше не пробовал ничего даже отдаленно похожего на людях, – братья направили дейтеронный луч прямо на живот матери. Для бедной миссис Лоуренс это был мучительнейший опыт – столь болезненный, что она умоляла сыновей позволить ей умереть. «Временами я чувствовал себя очень жестоким оттого, что не соглашался», – вспоминал потом Джон. К счастью, после нескольких сеансов лечения у миссис Лоуренс началась ремиссия, и она прожила еще двадцать два года[573]. Что еще более важно, появилась целая новая сфера противоопухолевой терапии.
 	Также именно в радиационной лаборатории в Беркли исследователи наконец-то, хоть и с запозданием, задумались об опасности радиационного излучения, найдя рядом с машиной после серии экспериментов труп мыши. Эрнесту Лоуренсу пришло в голову, что большие дозы радиации, генерируемые машиной, могут быть опасны для человеческих тканей. Поэтому они установили защитные барьеры и удалялись в другую комнату во время работы машины. Позже выяснилось, что мышь умерла не от облучения, а от удушья, но от защитных мер, к счастью, решили не отказываться.
 	Химиотерапия, последний из тройки методов после хирургии и лучевой терапии, появилась благодаря похожей случайности. Хотя после Первой мировой войны химическое оружие было запрещено международным соглашением, некоторые страны все равно его производили – пусть и лишь в качестве предупредительной меры, на случай, если другие поступят так же. Среди нарушивших соглашение были и США. По очевидным причинам все хранилось в тайне, но в 1943 году грузовой корабль ВМФ США «Джон Харви», который вез на борту бомбы с горчичным газом, попал под немецкую бомбардировку в итальянском порту Бари. «Харви» взорвался, выпустив над обширной территорией облако горчичного газа и убив неустановленное количество людей. Осознав, что случившееся – прекрасный, хоть и ненамеренный тест на эффективность горчичного газа как средства поражения, военно-морской флот США отправил эксперта в области химического оружия, подполковника Стюарта Фрэнсиса Александера, исследовать воздействие горчичного газа на экипаж корабля и оказавшихся поблизости людей. К счастью для потомков, Александер оказался проницательным и пытливым исследователем и заметил то, что другие могли бы упустить: у людей, подвергшихся воздействию горчичного газа, сильно снизился объем выработки белых кровяных телец. Из этого родился вывод, что производные горчичного газа могут оказаться полезными в лечении некоторых форм рака[574]. Так появилась химиотерапия.
 	«Поразительно то, – сказал мне один специалист-онколог, – что мы до сих пор, по сути, используем горчичный газ. Конечно, очищенный, но он несильно отличается от оружия времен Первой мировой войны».
 III

	Пожелай вы узнать, насколько за последние годы продвинулась методика лечения рака, посещение недавно открывшегося в Утрехте Центра имени принцессы Максимы вам бы точно не помешало. Это самый большой центр по изучению рака у детей в Европе, и сформировался он, когда отделения детской онкологии семи университетских больниц в Нидерландах договорились о слиянии, чтобы свести все методы лечения и исследования в стране под одну крышу. Это светлое, прекрасно оснащенное и на удивление оживленное место. Пока мы с Вормоором осматривали его, нам то и дело приходилось отступать в сторону – мимо с огромной скоростью проносились малыши на веломобилях, все обритые наголо и с пластиковыми трубками в носу. «Мы, в общем, разрешаем им тут всем заправлять», – довольным тоном извинился Йозеф.
 	На самом деле рак у детей – редкое явление. Среди четырнадцати миллионов случаев раковых заболеваний, диагностируемых в мире каждый год, только два процента – у людей младше двадцати лет. Основная разновидность рака крови у детей – 80 процентов всех случаев – острый лимфобластомный лейкоз. Пятьдесят лет назад это был смертный приговор. Лекарства могли на какое-то время вызвать ремиссию, но потом болезнь возвращалась. Вероятность прожить пять лет составляла 0,1 процента. Сегодня – около 90 процентов.
 	Прорыв случился в 1968 году, когда Дональд Пинкель из детской больницы Сент-Джуд в Мемфисе, Теннесси, попробовал новый подход. Пинкель был убежден в том, что, давая лекарства в умеренных дозах, как было тогда принято, врачи позволяют части раковых клеток выжить – и снова броситься в нападение по завершении курса лечения. Именно поэтому ремиссии всегда бывали временными. Пинкель решил атаковать лейкемические клетки всеми возможными лекарствами, зачастую в комбинациях, всегда в самых высоких возможных дозировках и в сопровождении курсов облучения. Терапия была жесткая и продолжалась до двух лет, но она действовала. Процент выживаемости резко вырос[575].
 	«Мы до сих пор, по сути, придерживаемся подхода первооткрывателей такого лечения, – признается Йозеф. – За эти годы мы просто отточили технику. Научились лучше бороться с побочными эффектами химиотерапии и с инфекциями, но в основе всего по-прежнему лежит метод Пинкеля».
 	Выдержать подобное нелегко для любого человеческого организма, не говоря уже о юном и растущем. В значительной доле смертей среди детей с раковыми заболеваниями повинен не сам рак, а методы его лечения[576]. «Побочных эффектов немало, – рассказывает Йозеф. – Ведь лечение затрагивает не только раковые, но и многие здоровые клетки». Самое видимое проявление – ущерб, который наносится волосяным клеткам, что приводит к выпадению волос. Что более серьезно, страдают сердце и другие органы, и последствия зачастую бывают долгосрочными. У девочек, прошедших химиотерапию, возрастает вероятность более ранней менопаузы и проблем с функцией яичников. Нарушения фертильности встречаются у обоих полов. Многое зависит как от типа рака, так и от вида лечения.
 	И все же тенденция наблюдается очень позитивная – не только у детей, но у людей всех возрастов. В развитых странах процент смертности от рака легких, кишечника, простаты, яичек, груди и от лимфомы Ходжкина примерно за последнюю четверть века резко снизился (на 25–90 процентов). Только в Соединенных Штатах за тридцать лет от рака умерло на 2,4 миллиона людей меньше, чем если бы статистика оставалась прежней[577].
 	Мечта многих исследователей – найти способ засекать мельчайшие изменения в химии крови, мочи или, возможно, слюны, которые сигнализировали бы о ранних признаках рака, когда его легче излечить. «Проблема в том, – объясняет Йозеф, – что, даже когда нам удается распознать рак в самой ранней стадии, невозможно сказать, агрессивный он или нет. В абсолютном большинстве случаев мы лечим рак, который уже развился, а не предотвращаем его возникновение». По одним из подсчетов, на профилактику рака во всем мире тратится всего лишь два-три процента средств, выделяемых на онкологические исследования[578].
 	«Вы не представляете, как поправились дела всего за одно поколение, – сказал Йозеф, когда наша экскурсия по Центру подходила к концу. – Нет ничего радостней, чем знать, что большинство из этих детей вылечатся, вернутся домой и продолжат жить. Но разве не лучше было бы, если бы им вообще не пришлось сюда поступать? Вот в чем наша мечта».
 
Глава 22
 Добрая медицина, злая медицина 

	Врач: Вы уже оперировали Джонса? И каков результат?
 	Хирург: Сто фунтов.
 	Врач: Нет, я имею в виду – что у него было?
 	Хирург: Сто фунтов.
 Карикатура в журнале «Панч», 1925 год

	Мне бы хотелось сказать пару слов об Альберте Шаце – если и был на свете человек, заслуживший хоть минуту нашего внимания, то это он. Шац (1920–2005) родился в Коннектикуте, в семье небогатых фермеров. Высшее образование он получил в Ратгерском университете в Нью-Джерси, изучал почвенную биологию – не потому что особенно интересовался почвами, а потому что в университетах были квоты на студентов-евреев и в более престижное заведение Шаца не брали. Он рассудил, что какие-никакие знания о почвах по меньшей мере пригодятся ему на родной ферме[579].
 	Эта несправедливость обернулась множеством спасенных жизней, ведь в 1943 году, еще будучи студентом, Шац догадался, что некоторых почвенных микробов можно использовать как антибиотики наряду с недавно открытым пенициллином, который, при всех своих положительных качествах, не действовал на грамотрицательные бактерии. В число этих бактерий входил и возбудитель туберкулеза. Шац терпеливо протестировал сотни и сотни образцов и всего за неполный год обнаружил стрептомицин – первое лекарство, сумевшее победить грамотрицательные бактерии. Это стало одним из самых важных открытий в микробиологии XX века[580].
 	Научный руководитель Шаца Зельман Ваксман немедленно разглядел потенциал в его открытии. Он возглавил клинические испытания лекарства, и в процессе Шац подписал соглашение, по которому отдавал свои патентные права Ратгерскому университету. Вскорости Шац обнаружил, что Ваксман полностью присвоил себе честь открытия и препятствовал тому, чтобы Шаца приглашали на различные встречи и конференции, где он мог бы получить признание. Со временем выяснилось также, что сам Ваксман не передал никому патентные права и клал в карман щедрую долю прибыли, которая вскоре начала доходить до миллионов долларов в год.
 	Не сумев добиться справедливости, Шац в конце концов подал на Ваксмана и Ратгерский университет в суд – и выиграл. Согласно судебному решению, ему полагались часть отчислений за авторские права и право называться сооткрывателем, однако процесс разрушил его карьеру. В те времена в научном мире считалось неприличным судиться с теми, кто занимал более высокие должности. Долгие годы единственным местом работы, откуда Шаца не гнали, был маленький сельскохозяйственный колледж в Пенсильвании. Его статьи постоянно отвергались ведущими научными журналами. Когда он написал о том, как на самом деле был изобретен стрептомицин, единственным изданием, которое приняло его статью к публикации, оказался журнал «Пакистанский стоматологический обзор» (Pakistan Dental Review).
 	В 1952 году случилось одно из самых несправедливых событий в современной науке: Зельман Ваксман получил Нобелевскую премию в области физиологии и медицины. Альберт Шац не получил ничего. Ваксман до конца жизни продолжал считаться автором открытия. Он не упомянул Шаца ни в Нобелевской речи, ни в опубликованной в 1958 году автобиографии – где только вскользь отметил, что ему помогал в исследованиях один студент[581]. В 1973 году, когда Ваксман скончался, во многих некрологах его назвали «отцом антибиотиков», коим он уж точно не был.
 	Через двадцать лет после смерти Ваксмана Американское общество микробиологов предприняло попытку, пусть и запоздалую, исправить дело, пригласив Шаца выступить на собрании по случаю пятидесятилетия открытия стрептомицина. В качестве признания его заслуг и, вероятно, не подумав как следует, ему пожаловали высшую награду Общества: медаль имени Зельмана А. Ваксмана. Иногда жизнь бывает до нелепого несправедлива.
 	Радует во всей этой истории лишь то, что медицинская наука движется вперед, несмотря ни на какие преграды. Благодаря тысячам и тысячам невоспетых героев вроде Альберта Шаца доспехи, призванные защищать нас от нападений природы, с каждым новым поколением становятся все прочней – что самым приятным образом отражается в резком увеличении продолжительности жизни по всей планете.
 	По одной из оценок, в XX веке она выросла не меньше, чем за все предыдущие восемь тысяч лет[582]. Средний показатель продолжительности жизни мужчин в США с 46 лет в 1900 году увеличился до 74 к концу столетия. У женщин изменения еще значительнее: с 48 до 80 лет. От прогресса в других странах тоже просто-напросто захватывает дух. Женщина, родившаяся в Сингапуре в наши дни, легко может прожить 87,6 года – более чем вдвое дольше, чем ее прабабушка. По всей планете в целом ожидаемая продолжительность жизни у мужчин выросла с 48,1 года в 1950-м (для более ранних периодов надежных данных у нас нет) до 70,5. У женщин – с 52,9 до 75,6 года. В более чем двух десятках стран ожидаемая продолжительность жизни сегодня перемахнула за 80 лет. На первом месте находится Гонконг (84,3 года), сразу за ним – Япония (83,8) и Италия (83,5). Неплохо дела обстоят у Великобритании – 81,6 лет, а вот США, по причинам, которые мы обсудим ниже, довольствуется не слишком впечатляющим показателем в 78,6 года. Но если брать мир в целом, статистика, несомненно, положительная: в большинстве стран, даже развивающихся, всего за одно-два поколения продолжительность жизни выросла на 40–60 процентов.
 	Да и смертность совсем не та, что раньше. Вот, взгляните на список основных причин смерти в 1900 году и сейчас. (Прилагаемые цифры обозначают число смертей на 100 000 человек в каждой категории.)

 

	Самое разительное отличие между двумя эпохами заключается в том, что в 1900 году на долю инфекционных болезней приходилась почти половина смертей, а сейчас – всего три процента. Туберкулез и дифтерия исчезли из десятки, но их сменили рак и диабет. Несчастные случаи как причина смерти подскочили с седьмого места на пятое не потому, что мы стали более неуклюжими, но потому, что другие причины исчезли из верхних строк. То же и с сердечно-сосудистыми заболеваниями: в 1900-м они убивали 137,4 человека из сотни тысяч, а в наше время – 192,9, но эти лишние 40 процентов практически полностью объясняются тем, что в ту пору люди успевали умереть от чего-нибудь другого раньше. То же самое касается и рака.
 	Нужно сказать, с этими данными не так все просто. Статистика смертности всегда в какой-то степени произвольна, особенно когда речь идет о пожилых людях, у которых, возможно, было множество проблем со здоровьем. Прикончить их могла любая – а подтолкнули к могиле, без сомнения, все вместе. В 1993 году два американских эпидемиолога – Уильям Фейги и Майкл Макгиннис – написали знаменитую статью для «Журнала Американской медицинской ассоциации», в которой утверждали, что за основными причинами смерти, указанными в статистических таблицах (инфаркты, диабет, рак и т. д.), зачастую скрываются иные, истинные факторы, такие как курение, несбалансированное питание, наркотики и другие. Просто их не принято фиксировать в свидетельствах о смерти.
 	Отдельная проблема заключается в том, что записи о смерти в прошлом часто делались в удивительно туманных и изобретательных выражениях. Для примера: когда в 1881 году в Англии умер писатель и путешественник Джордж Борроу, причиной его кончины указали «угасание организма», Кто знает, как именно это понимать? Многих других, судя по записям, унесли «нервная горячка», «застой жидкости», «больные зубы» и «испуг» – и это лишь несколько из множества абсолютно невразумительных причин. Из-за подобных обтекаемых терминов практически невозможно провести адекватный сравнительный анализ причин смерти тогда и сейчас. Взять даже вышеприведенные списки: как определить, насколько «слабоумие» 1900 года совпадает с современной «болезнью Альцгеймера»?
 	Также важно помнить, что на показателях прошлого всегда отражалась детская смертность. Когда мы читаем о том, что ожидаемая продолжительность жизни американца в 1900 году составляла 46 лет, это не означает, что большинство мужчин в США доживали до сорока шести, а потом поспешно отбрасывали коньки. Средняя продолжительность жизни была мала потому, что умирало множество детей – и это снижало общую цифру. Если вам удавалось пережить детство, шансы дожить до солидного возраста были не так уж плохи. Многие умирали рано, но и сединами никого было не удивить. Как выразилась американский академик Марлин Зук, «пожилой возраст изобрели не вчера, а вот его распространенность – феномен совсем недавний». Но самый радостный показатель прогресса – это резко подскочившие цифры выживаемости среди детей. В 1950 году 216 детей из каждой тысячи, то есть почти четверть, умирали до пяти лет. В наши дни эта цифра составляет всего 38,9 из каждой тысячи – в пять раз меньше, чем 70 лет назад.
 	Но даже при всей этой неопределенности в одном можно не сомневаться: с началом XX века перед жителями развитых стран открылись гораздо более реальные перспективы долголетия и крепкого здоровья. Согласно знаменитому высказыванию гарвардского физиолога Лоуренса Хендерсона,
 	где-то между 1900 и 1912 годами у случайно взятого пациента со случайно взятым заболеванием, обратившегося к случайно взятому врачу, впервые в истории появился более чем 50-процентный шанс получить от этого обращения хоть какую-то пользу[583].
 
	Историки и ученые более или менее единодушно считают, что медицина, переступив порог нового столетия, перешла на какой-то совершенно новый этап и на протяжении XX века прогрессировала все быстрее и быстрее.
 	Этому факту предлагалось множество объяснений. Появление пенициллина и других антибиотиков, вроде стрептомицина Альберта Шаца, оказало очевидный и значительный эффект на инфекционные заболевания, но с течением времени рынок затопили и другие лекарства. К 1950 году половину всех лекарств, доступных по рецепту, составляли препараты, изобретенные или обнаруженные всего за десять предыдущих лет. Еще более мощным стимулом к оздоровлению оказались вакцины. В 1921 году в Америке случилось около 200 000 случаев дифтерии. К началу 1980-го, благодаря вакцинации, это количество снизилось до трех. Примерно в тот же период количество заболеваний коклюшем и свинкой снизилось с 1,1 миллиона случаев в год до 1500. До появления вакцин полиомиелитом заболевали 20 000 американцев в год. К 1980-му это число снизилось до семи. По словам лауреата Нобелевской премии британца Макса Перуца, вакцинация, возможно, спасла в XX веке больше жизней, чем даже антибиотики. Никто не сомневался в одном: эти огромные успехи были достигнуты целиком и полностью благодаря медицине. Но тут в начале 1960-х годов британский эпидемиолог по имени Томас Маккеон (1912–1988) снова взглянул на статистику и подметил некоторые любопытные аномалии[584]. Количество смертей от многих заболеваний – а особенно туберкулеза, коклюша, свинки и скарлатины – начало снижаться еще до того, как появились эффективные способы лечения. Количество смертей от туберкулеза в Британии упало с 4000 на миллион в 1828 году до 1200 в 1900-м, а в 1925-м – до 800. То есть за столетие произошло снижение на 80 процентов. И лекарства тут были совершенно ни при чем. Детская смертность от скарлатины упала с 23 случаев на десять тысяч в 1865-м до одной на десять тысяч в 1935-м – и снова безо всякой вакцинации и другого медицинского вмешательства. Маккеон заявил, что на долю медицины приходится в совокупности не более одной пятой части всех заслуг. Остальное оказалось результатом улучшившихся гигиены, питания и образа жизни – и даже таких факторов, как распространение железных дорог, которые помогли с транспортировкой пищевых продуктов, подарив жителям городов доступ к свежим овощам и мясу.
 	Утверждение Маккеона было встречено бурной критикой[585]. Оппоненты утверждали, будто он специально выбирал болезни, которыми хотел проиллюстрировать свои выводы, и во многих случаях игнорировал или сбрасывал со счетов роль здравоохранения. Макс Перуц, один из критиков, выдвинул убедительный контраргумент: уровень гигиены в XIX веке ничуть не улучшился, наоборот, постоянно падал из-за скопления людей в затронутых индустриализацией городах, где они жили в ужасных условиях. Качество питьевой воды в Нью-Йорке в течение XIX века, например, постоянно ухудшалось и дошло до такой опасной отметки, что в 1900 году жителям Манхэттена предписывалось непременно кипятить воду перед использованием. Первый водоочистительный завод был построен в Нью-Йорке лишь перед самым началом Первой мировой войны. То же самое наблюдалось почти во всех крупнейших городах Америки: их рост опережал возможности или желание муниципальных властей обеспечить жителей чистой водой и эффективной системой канализации.
 	Как бы мы ни решили распределить заслуги, ясно одно: практически всем нам сегодня проще сопротивляться инфекциям и прочим заболеваниям, от которых так часто страдали наши прапрадедушки и прапрабабушки; а при необходимости к нашим услугам куда более продвинутая медицина. Иными словами, никогда еще человечество не оказывалось в лучшем положении.
 	По крайней мере, зажиточная его часть. Единственный повод для тревоги и беспокойства – это то, как неравномерно распределились блага, подаренные достижениями XX века. Ожидаемая продолжительность жизни выросла по всей Британии, но, как заметил в 2017 году Джон Ланчестер в своем эссе для «Лондонского книжного обзора» (London Review of Books), средняя продолжительность жизни мужчины в Ист-Энде Глазго в наши дни составляет всего 54 года – на девять лет меньше, чем в Индии[586]. А риск погибнуть у тридцатилетнего чернокожего мужчины из нью-йоркского района Гарлем гораздо выше, чем у тридцатилетнего жителя Бангладеш, – и не из-за наркотиков или уличной перестрелки, как вы могли бы подумать, а от инсульта, сердечно-сосудистых заболеваний, рака или диабета.
 	Сядьте в автобус или поезд метро практически в любом большом городе западного мира – и уже после короткой поездки сами увидите столь же вопиющее неравенство. В Париже, если вы проедете пять остановок по линии В от Порт-Руаяль до Ля Плен / Стад де Франс, то окажетесь среди людей, у которых вероятность умереть в этом году на 82 процента больше, чем у тех, кто живет всего на несколько станций южнее. В Лондоне ожидаемая продолжительность жизни уверенно падает на год через каждые две станции на восток от Вестминстера по линии Дистрикт. В Сент-Луисе, штат Миссури, если проехать двадцать минут на машине из благополучного Клейтона в район Джефф-Вандер-Лу, ожидаемая продолжительность жизни будет падать на год каждую минуту путешествия – два с лишним года на милю.
 	Касательно современной продолжительности жизни в мире можно с уверенностью сказать вот что. Во-первых, очень полезно быть богачом. Если вы среднего возраста, очень хорошо обеспечены и проживаете практически в любой стране с высоким достатком, у вас есть все шансы преодолеть отметку в 85 лет. Другой человек, во всем похожий на вас, но бедный – пусть он столько же занимается спортом, столько же спит по ночам, ест такую же здоровую еду, но счет в банке у него скромный, – вполне может умереть на 10–15 лет раньше. Учитывая схожий образ жизни, разница огромная, и никто пока не знает, чем она объясняется.
 	Во-вторых, если хотите жить долго, лучше не становитесь американцем. Иначе в сравнении с одногодками из остальных стран цивилизованного мира вам не поможет даже богатство. У случайно взятого американца в возрасте 45–54 лет вероятность умереть, причем от чего угодно, более чем в два раза выше, чем у случайно взятого шведа из той же возрастной группы. Только задумайтесь. Если вы – американец среднего возраста, вы в два с лишним раза больше рискуете преждевременно умереть, чем случайный прохожий на улицах Уппсалы, Стокгольма или Линчёпинга. То же самое касается и других национальностей. На каждые 400 смертей среди американцев среднего возраста в год приходится всего 220 смертей в Австралии, 230 в Британии, 290 в Германии и 300 во Франции[587].
 	Подобный разрыв наблюдается с самого рождения и на протяжении всей жизни. Вероятность умереть в детстве у жителей США на 70 процентов выше, чем в остальных развитых странах. Америка отстает от других богатых государств почти по всем показателям здравоохранения: хроническим заболеваниям, депрессии, наркомании и лекарственной зависимости, убийствам, подростковым беременностям, распространенности ВИЧ. Даже больные муковисцидозом в среднем живут на десять лет дольше в Канаде, чем в США[588]. И, что, возможно, самое удивительное, – все это касается не только бедных слоев населения, но и состоятельных белых американцев с высшим образованием (если сравнивать их с представителями той же социально-экономической прослойки в других странах).
 	Все это несколько парадоксально, если учесть, что Америка на здравоохранение тратит больше любой другой нации – в 2,5 раза больше на человека, чем во всех остальных развитых странах (в среднем). На это отводится одна пятая общего заработка американцев – 10 209 долларов в год на каждого гражданина, всего 3,2 триллиона долларов[589]. Медицина – шестая по величине отрасль в стране, в ней занята 1/6 всего населения. Невозможно сделать здравоохранение более значимой государственной целью – разве что обрядить вообще всю страну в белые халаты.
 	И все же, несмотря на огромные траты и несомненно высокое качество американских больниц и здравоохранения в целом, США занимают тридцать первое место в мировом рейтинге ожидаемой продолжительности жизни – за Кипром, Коста-Рикой и Чили и совсем чуть-чуть выше Кубы и Албании.
 	Как объяснить этот парадокс? Ну, для начала неизбежно придется упомянуть о том, что американцы ведут менее здоровый образ жизни, чем большинство жителей других стран, и это верно для всех слоев общества. Как заметил в New Yorker Аллан С. Детски, «даже богатые американцы не ограждены от образа жизни, для которого характерны слишком большие порции, нехватка физической активности и стресс». К примеру, среднестатистический житель Нидерландов или Швеции употребляет примерно на 20 процентов меньше калорий, чем среднестатистический американец. Звучит не очень страшно, но за год набегает 250 000 калорий. То же самое получится, если дважды в неделю съедать по целому чизкейку.
 	Даже жить в США гораздо рискованнее, особенно для молодежи. У американского подростка вероятность погибнуть в автокатастрофе в два раза выше, чем у его сверстника из другой страны с высоким достатком, а вероятность быть убитым в перестрелке – в 82 раза выше[590]. Американцы садятся за руль пьяными чаще почти всех в мире, да и ремни безопасности игнорируют чаще всех в богатых странах (за исключением итальянцев). Практически все развитые страны требуют от мотоциклистов и их пассажиров пользоваться шлемами. В 60 процентах американских штатов этого требования нет. В трех штатах – вообще ни для кого, и еще шестнадцать предписывают носить шлем только людям младше 21 года. Но с наступлением совершеннолетия – пожалуйста, пусть с волосами играет ветер! А частенько еще и асфальт, к сожалению. Шлем снижает риск мозговой травмы на 70 процентов, а риск погибнуть при аварии – на 40 процентов[591]. В результате статистика США в области дорожных аварий весьма впечатляет: 11 смертей на 100 000 людей каждый год (сравните с 3,1 в Великобритании, 3,4 в Швеции и 4,3 в Японии).
 	Чем Америка по-настоящему отличается от других стран, так это запредельной дороговизной медицинских услуг. Как показал опрос, проведенный The New York Times, ангиограмма в США стоит в среднем 914 долларов, хотя в Канаде – 35 долларов[592]. Инсулин в Америке стоит примерно в шесть раз дороже, чем в Европе. Средняя стоимость операции по протезированию тазобедренного сустава в Америке – 40 364 доллара, что почти в шесть раз дороже, чем в Испании, а МРТ – 1121 доллар (в четыре раза дороже, чем в Нидерландах). Вся система сверху донизу громоздка, неповоротлива и очень затратна. В Америке работает около 800 000 практикующих врачей, но на то, чтобы обслуживать медицинские платежи, требуется вдвое больше людей. И вот неизбежный вывод: чем больше тратится в Америке на здравоохранение, тем выше становятся цены, а на качество лечения это едва ли влияет.
 	С другой стороны, тратить слишком мало тоже возможно, и создается впечатление, что Британия очень хочет добиться в этом первенства среди стран с высоким доходом. Британия занимает тридцать пятое место из тридцати семи богатых стран по количеству томографий на душу населения, тридцать первое из тридцати шести по количеству МРТ и тридцать пятое из сорока одного по числу больничных коек на размер населения. «Британский медицинский журнал» (The British Medical Journal) в начале 2019 года опубликовал отчет о том, что урезание государственных расходов на здравоохранение и социальную защиту в Британии в период между 2010 и 2017 годами стало причиной примерно 120 000 преждевременных смертей – прямо-таки шокирующий факт.
 	Один из общепринятых критериев качества здравоохранения – это уровень пятилетней выживаемости у онкобольных, и здесь наблюдаются немалые расхождения. Для рака кишечника пятилетняя выживаемость составляет 71,8 % в Южной Корее, 70,6 % в Австралии и всего 60 % в Великобритании. (В США ситуация ненамного лучше – 64,9 %.) В случае с раком шейки матки высшую строчку занимает Япония – 71,4 %, сразу за ней следует Дания (69,1 %); у США результат средний (67 %), а Британия – почти в самом конце рейтинга (63,8 %). По раку груди США имеет лучшую позицию в мире – 90,2 % больных все еще живы через пять лет, следом идет Австралия (89,1 %), и ситуация там гораздо лучше, чем в Великобритании (85,6 %). Стоит отметить, что общий процент выживаемости часто вуалирует проблему этнического неравенства. Например, в случае с раком шейки матки у белых женщин процент пятилетней выживаемости составляет 69, что ставит их ближе к мировой верхушке, а у чернокожих – всего 55, и это ближе к самому низу списка (причем речь идет обо всех черных женщинах – как богатых, так и бедных)[593].
 	Общий вывод таков: в Австралии, Новой Зеландии, скандинавских странах и более богатых странах Дальнего Востока дела обстоят очень хорошо, в остальных европейских странах – неплохо. В Америке результаты противоречивые, а в Британии статистика выживаемости раковых больных весьма мрачна, и ею стоило бы серьезно заняться на государственном уровне.

 
	Однако медицина – штука непростая, и есть еще один фактор, который почти повсюду основательно путает статистику. Это избыточное лечение.
 	Пожалуй, не стоит и напоминать, что целью медицины на протяжении практически всей истории человечества было лечение больных, но сегодня врачи все больше и больше сил уделяют попыткам устранить проблему до того, как она вообще появится, – с помощью различных обследований, – и это коренным образом меняет динамику лечения. Есть старый врачебный анекдот, который кажется в этой связи особенно актуальным:
 	– Что такое здоровый человек?
 	– Это человек, которого еще не обследовали.

 
	Логика современного здравоохранения опирается на мысль о том, что нельзя «перебдеть» и провести слишком много обследований. Конечно же, лучше проверить организм на наличие потенциальных проблем и разобраться с ними, пока они не обернулись серьезной угрозой для здоровья, – какой бы смутной ни была вероятность. Недостаток этого подхода – частые так называемые ложноположительные результаты. Возьмем, к примеру, рак груди. Исследования показывают, что у 20–30 процентов женщин, получивших в ходе обследования отрицательный результат, на самом деле были опухоли. С другой стороны, обследования не менее часто выявляют опухоли, о которых не следует тревожиться, и приводят к оперативным вмешательствам, в которых не было нужды. У онкологов есть такое понятие – «время потенциального выявления». Это интервал между обнаружением рака на обследовании и моментом, когда он начинает себя проявлять. Во многих случаях этот период бывает очень длительным и рак прогрессирует так медленно, что больной может гораздо раньше умереть от чего-нибудь другого. По результатам одного британского исследования, каждой третьей женщине, больной раком груди, проводят лечение, которое может ее изуродовать и даже сократить жизнь, без всякой необходимости. Маммография на самом деле дает довольно расплывчатые результаты. Сделать из нее правильный вывод – задача сложная, причем более сложная, чем осознают многие специалисты. Как рассказывает Тимоти Йоргенсен, когда у 160 гинекологов попросили определить вероятность рака груди у пятидесятилетней женщины на основании положительного результата маммографии, те оценили вероятность в 80–90 процентов[594]. «На самом же деле вероятность составляет один из десяти», – пишет Йоргенсен. Что интересно, оценки лучевых диагностов оказались ненамного точнее.
 	В итоге мы приходим к печальному выводу, что обследования спасают не особенно много жизней. Из каждой тысячи обследованных женщин четыре все равно умрут от рака груди (либо его не заметят, либо он окажется слишком агрессивен для лечения). Из каждой тысячи необследованных умрет пять. Получается, обследования спасают одну жизнь из тысячи.
 	У обследования простаты такие же невеселые перспективы. Простата – маленькая железа, размером с грецкий орех и весом меньше 30 граммов. Ее основная функция – производство и распределение семенной жидкости. Расположена она аккуратно, чтобы не сказать недоступно, прямо под мочевым пузырем и вокруг уретры. Рак простаты – вторая основная причина смерти от рака среди мужчин (после рака легких); его риск увеличивается после пятидесятилетнего возраста. К сожалению, тест на рак простаты, известный как анализ ПСА, не отличается надежностью. Он измеряет уровень в крови простатспецифического антигена (ПСА). Высокий уровень ПСА указывает на возможность рака – но только возможность. Единственный способ удостовериться – это биопсия, которая представляет собой втыкание длинной иглы в простату через прямую кишку и извлечение нескольких проб ткани. Энтузиазма такая процедура у пациентов обычно не вызывает. Учитывая, что игла втыкается в случайный участок простаты, то попадет она в опухоль или нет – вопрос удачи. Даже если попадет – агрессивность рака с помощью современных технологий определить невозможно. И на основе всех этих неточных данных приходится принимать решение, удалять ли простату хирургическим путем (а это весьма сложная операция, часто с неприятными последствиями) или проводить лучевую терапию. После лечения 20–70 процентов мужчин страдают от импотенции или недержания. У каждого пятого осложнения вызывает уже сама биопсия.
 	Пройти обследование на рак простаты «едва ли полезней, чем подбросить монетку», пишет профессор Аризонского университета Ричард Дж. Аблин, и ему ли не знать, ведь это он в 1970 году обнаружил простатспецифический антиген. Упомянув, что жители США тратят на эти тесты как минимум три миллиарда долларов в год, он добавляет: «Я и подумать не мог сорок лет назад, что мое открытие обернется таким бессмысленным вытягиванием денег из людей».
 	Метаанализ шести рандомизированных контрольных клинических испытаний, в которых приняли участие 382 000 мужчин, установил, что на каждую тысячу обследованных приходится одна спасенная жизнь. Конечно, для спасенного это отличный результат! Но вот для множества других мужчин, рискующих остаток дней мучиться от недержания или импотенции после тяжелого и, возможно, бесполезного лечения…
 	Все это не означает, что мужчинам нет смысла сдавать анализ на ПСА, а женщинам – обследоваться у маммолога. Эти методики хоть и несовершенны, но на сегодня они лучшее, что у нас есть. И они, бесспорно, спасают жизни, просто пациентов нужно информировать о ненадежности их результатов. Как и в случае любой медицинской проблемы: если вас что-то беспокоит, проконсультируйтесь с врачом, которому доверяете.
 * * *

	Случайные открытия во время плановых осмотров происходят так часто, что врачи даже придумали для них специальный термин: инциденталома. По подсчетам Национальной академии медицины США, на бессмысленные предохранительные маневры тратится 765 миллиардов долларов в год – четверть всех расходов на здравоохранение. Похожее исследование в штате Вашингтон оценило стоимость бессмысленных трат еще выше, почти в 50 процентов всех расходов, и заключило, что примерно 85 процентов всех дооперационных лабораторных тестов делать совершенно необязательно.
 	Проблема с излишком лечения обостряется во многом из-за страха судебных исков и, нельзя этого не упомянуть, желания врачей подзаработать. По утверждению писателя и врача Джерома Групмэна, большинство врачей в США «меньше волнуются о лечении больных, а больше – о том, что на них подадут в суд, или о том, как бы им максимизировать прибыль». Или, как более лаконично выразился один комментатор, «одного залечивают – другой деньги гребет»[595].
 	У фармацевтической индустрии тут совесть тоже нечиста. Производители лекарств часто предлагают врачам щедрое вознаграждение за рекламу своей продукции. Марсия Анджелл из Гарвардской медицинской школы в «Нью-Йоркском книжном обозрении» отметила, что «большинство врачей так или иначе принимают деньги и подарки от фармацевтических компаний»[596]. Некоторые компании оплачивают им посещение конференций на роскошных курортах, где они по большей части только отдыхают да играют в гольф. Другие платят за то, чтобы имена врачей появлялись под статьями, которых они на самом деле не писали, или награждают их за «исследования», которых они не проводили. В общем и целом, как подсчитала Анджелл, фармацевтические компании в Америке каждый год тратят на прямое или завуалированное приплачивание врачам «десятки миллиардов» долларов.
 	Медицина достигла в своем развитии решительно странного этапа: фармацевтические компании производят лекарства, которые действуют именно так, как задумывалось, но при этом необязательно способствуют лечению. Например, атенолол – бета-блокатор для понижения кровяного давления, который врачи повсеместно прописывают с 1976 года. Исследование 24 000 пациентов, проведенное в 2004 году, показало, что атенолол действительно понижает давление, но не снижает количества инфарктов и смертей по сравнению с теми, кто никак не лечится. Иными словами, люди, принимающие атенолол, умирали не реже, чем все остальные; просто, как выразился один исследователь, «умирали они с отличными показателями кровяного давления»[597].
 	Фармацевтические компании вообще нельзя назвать эталоном профессиональной этики. Компания Purdue Pharma в 2007 году заплатила 600 миллионов долларов штрафов и неустоек за рекламу опиоида «Оксиконтина», полную лживых обещаний. Компания Merck заплатила 950 миллионов долларов штрафов за сокрытие побочных эффектов противовоспалительного лекарства «Виокс»; оно было изъято из продажи, но успело вызвать около 140 000 инфарктов, которых можно было бы избежать. Компания GlaxoSmithKline на данный момент удерживает рекорд по выплатам неустоек – три миллиарда долларов за целый букет нарушений. Однако, снова цитируя Марсию Анджелл, «такого рода штрафы – всего лишь цена ведения бизнеса». Чаще всего они даже близко не стоят с колоссальной прибылью, которую нечистые на руку компании успевают получить, пока их не затащили в суд.
 	Даже в условиях полной добросовестности разработка лекарств – это, по сути, стрельба вслепую. Почти во всем мире закон требует сначала тестировать лекарства на животных и лишь потом проводить испытания на людях, но животные далеко не всегда подходят для этих целей. У них другой метаболизм, они иначе реагируют на внешние воздействия и болеют другими болезнями. Как много лет назад заметил один исследователь туберкулеза, «мыши не кашляют». Суть проблемы, увы, наглядно продемонстрировали испытания лекарств от болезни Альцгеймера. Так как мыши в естественных условиях ею не заболевают, их пришлось вывести специально, генетически настроив в мозге накопление особого белка, бета-амилоида, ассоциируемого с болезнью Альцгеймера у людей. Когда таких мышей подвергли воздействию класса лекарств под названием ингибиторы бета-секретазы, скопления бета-амилоида у них, к восторгу ученых, рассосались. Но при испытании на людях препарат только усугубил деменцию у испытуемых[598]. В конце 2018 года три компании объявили о том, что сворачивают клинические испытания ингибитора.
 	У клинических испытаний есть еще одна слабая сторона: в них почти никогда не участвуют те из пациентов, кто имеет несколько проблем со здоровьем или принимает параллельно другие препараты, – ведь эти факторы могут исказить результат. Так делают для того, чтобы исключить так называемые осложняющие переменные. Вот только реальная жизнь кишит осложняющими переменными, сколько ни исключай их из испытаний. Соответственно, о множестве потенциальных последствий мы из тестов не узна́ем. Например, далеко не всегда известно, насколько безопасно комбинировать препараты. Как выяснило одно британское исследование, побочные эффекты приема медикаментов стоят за 6,5 процента обращений в больницы, причем зачастую эти эффекты проявляются при одновременном приеме нескольких препаратов.
 	В любых лекарствах есть как польза, так и потенциальный вред, и последнее нередко как следует не изучено. Все слышали, что ежедневный прием небольшой дозы аспирина помогает предотвратить инфаркт. Это правда, но не вся. Пять лет пронаблюдав людей, которые каждый день принимали аспирин в низкой дозировке, врачи выяснили, что одному из 1667 удалось избежать кардиоваскулярного заболевания, одному из 2002 – несмертельного инфаркта, одному из 3000 – несмертельного инсульта, однако у одного наблюдаемого на 3333 открылось серьезное желудочно-кишечное кровотечение, вызванное приемом лекарства. Выходит, для большинства людей прием аспирина означает примерно одинаковую вероятность заработать опасное внутреннее кровотечение или избежать инфаркта или инсульта, хотя вероятность и в том, и в другом случае очень мала[599].
 	Летом 2018 года ситуация еще больше запуталась: профессор клинической неврологии Оксфордского университета Питер Ротуэлл с коллегами обнаружили, что низкие дозы аспирина вообще не снижают риска сердечно-сосудистых заболеваний или рака для людей весом 70 килограммов (11 стоунов) или более, однако риск внутреннего кровотечения у них сохраняется[600]. Учитывая, что вес примерно 80 процентов мужчин и 50 процентов женщин превышает эту границу, получается, многие люди вообще не получают от ежедневного приема аспирина никакой пользы, но потенциально сажают себе желудок. Ротуэлл предположил, что людям, весящим больше 70 килограммов, нужна двойная доза – они могут, скажем, принимать таблетку два раза в день вместо одного, – но это всего лишь эмпирическое предположение.

 
	Я ничуть не желаю умалять огромной и несомненной пользы современной медицины, и все-таки невозможно отрицать, что она далека от идеала, причем загвоздка кроется в мелочах, на которые редко обращают внимание. В 2013 году международная команда исследователей изучила самые распространенные методы лечения и обнаружила, что 146 из «текущих стандартных методов вообще не приносят пользы или менее эффективны, чем методы, которым они пришли на смену». Подобное исследование в Австралии выявило среди распространенных методов лечения 156 «потенциально опасных или неэффективных».
 	Очевидная истина заключается в том, что силами одной лишь медицины никого спасти нельзя – но это и не нужно. На здоровье человека влияют и другие факторы, иногда – удивительным образом. Например, самая обыкновенная доброта. Проведенное в 2016 году в Новой Зеландии исследование диабетиков выявило, что среди людей, лечащие врачи которых имеют репутацию сострадательных и участливых специалистов, на 40 процентов ниже уровень серьезных осложнений. По словам одного из наблюдателей, это «сравнимо с эффектом от самых интенсивных лекарственных методов лечения диабета».
 	Короче говоря, такие обыденные факторы, как сочувствие и здравый смысл, бывают не менее важны, чем самое высокотехнологичное и сложное оборудование. В этом смысле, пожалуй, в убеждении Томаса Маккеона есть доля истины.
 
Глава 23
 Конец 

	Умеренно питайтесь. Регулярно упражняйтесь. Все равно умрите.
 Неизвестный автор

I

	В 2011 году человечество преодолело интересный рубеж. Впервые в истории от незаразных болезней, таких как инфаркт, инсульт и диабет, в мире умерло больше людей, чем от всех инфекций, вместе взятых[601]. Мы живем в эпоху, в которой нас чаще всего убивает образ жизни. Фактически теперь мы сами выбираем, от чего умирать, – пусть по большей части неосознанно и бездумно.
 	Примерно каждая пятая смерть – внезапная (как, например, в случае инфаркта или автомобильной катастрофы), и еще каждая пятая происходит быстро, после скоротечной болезни. Но подавляющее большинство, примерно 60 процентов, – результат длительного угасания. Мы живем долго – и долго умираем. В 2017 году в журнале Economist появилась вот такая мрачная статистика:
 	Почти треть американцев старше 65 лет в последние три месяца жизни побывают в отделении интенсивной терапии[602].
 
	Без сомнения, люди теперь живут дольше, чем когда-либо в прошлом. У сегодняшнего семидесятилетнего жителя Штатов вероятность умереть в следующем году равняется всего двум процентам. В 1940 году такой показатель был у пятидесятишестилетних[603]. В среднем до 65 лет доживает 90 процентов жителей развитых стран, причем подавляющее большинство – в добром здравии.
 	Но мы, похоже, достигли точки убывающей отдачи. По одним подсчетам, если врачи завтра найдут способ излечить все виды рака, это добавит к средней продолжительности жизни людей всего 3,2 года[604]. Устранение всех форм сердечно-сосудистых заболеваний – каких-то 5,5 года. А все потому, что люди, умирающие от этих болезней, обычно уже и так пожилые: даже если их не убьет рак или инфаркт, они все равно умрут от чего-нибудь другого. Особенно поражает эта цифра для болезни Альцгеймера. По данным биолога Леонарда Хейфлика, полное ее устранение добавит к средней продолжительности жизни всего 19 дней[605].
 	Поразительные успехи, каких мы добились в сфере продолжительности жизни, имеют свою цену. Как замечает Дэниел Либерман,
 	в каждом дополнительном годе, которого мы добились начиная с 1900-х, здоровых месяцев – только десять[606].
 
	Уже почти половина людей старше пятидесяти страдают хроническими болями или нарушениями. Нам удалось растянуть саму жизнь, но не ее качество. Пожилые люди дорого обходятся государству. В Соединенных Штатах они составляют всего чуть больше одной десятой части населения, но при этом занимают половину больничных коек и потребляют треть всех лекарств[607]. По данным ЦКЗ, одни только падения пожилых людей стоят американской экономике 31 миллиард долларов в год.
 	Время, которое мы проводим на пенсии, значительно выросло, но объем труда, который мы вкладываем в его финансирование, остался прежним. Человек, рожденный до 1945 года, прежде чем навсегда исчезнуть из числа живых, мог рассчитывать лет на восемь отдыха, но для рожденного в 1971-м эта цифра уже ближе к двум десяткам, а тот, кто родился в 1998-м, судя по сегодняшним тенденциям, вполне возможно, проживет после ухода на покой еще лет тридцать пять. Однако, чтобы обеспечить себя на этот период, у всех троих есть лишь примерно сорок лет труда. Большинство стран еще не осознало до конца, какими долгосрочными расходами обернется эта толпа нездоровых, непродуктивных людей, которые всё живут и живут. Короче говоря, в будущем всех нас ожидает множество проблем – как личных, так и социальных.
 	Замедление реакций, потеря бодрости и выносливости, неотвратимое и постоянное снижение способности к самовосстановлению – одним словом, старение – это феномен, естественный для всех живых видов и имманентный, то есть внутренний. В какой-то момент ваш организм примет решение одряхлеть, а потом – отказать вовсе. Вы можете немного замедлить процесс, если будете тщательно следить за своим образом жизни, но остановить его вам не удастся. Можно сказать, мы все умираем. Некоторые из нас просто делают это быстрее других.
 	Мы понятия не имеем, почему старимся. Точнее, идей у нас много, мы просто не знаем, какая из них верная. Почти тридцать лет назад российский биолог-геронтолог Жорес Медведев насчитал около 300 серьезных научных теорий, объясняющих, почему мы стареем, и это число с тех пор не уменьшилось[608]. Как выразился профессор Хосе Винья и его коллеги из Университета Валенсии, суммируя ситуацию, современные теории делятся на три широких категории: теории генетической мутации (гены начинают сбоить и убивают нас), теории истощения (организм просто изнашивается) и теории накопления клеточных отходов (клетки забиваются токсичными продуктами жизнедеятельности). Возможно, все эти три фактора работают вместе, а может быть, любые два – побочные эффекты третьего. Или причина вообще другая. Никто не знает.

 
	В 1961 году Леонард Хейфлик, тогда еще молодой исследователь из Вистаровского института в Филадельфии, совершил открытие, которое почти никто в его научной сфере не смог принять. Хейфлик обнаружил, что культивированные человеческие клетки – то есть выращенные в лаборатории, а не зародившиеся в живом организме – делятся только около полусотни раз, после чего загадочным образом теряют желание продолжать[609]. По сути, они запрограммированы умирать от старости. Феномен получил известность как предел Хейфлика. Это был поворотный момент в биологии: первое наглядное доказательство того, что старение происходит внутри клеток. Хейфлик также обнаружил, что культивируемые клетки можно заморозить и хранить сколько угодно, а после разморозки они возобновят старение с того самого момента, когда их заморозили. Очевидно, что-то вроде счетчика внутри них зорко следит за тем, сколько раз они уже поделились. Предположение, что клетки обладают некоей формой памяти и могут отсчитывать, сколько делений им осталось до уничтожения, было таким безумно радикальным, что практически все его отвергли.
 	В течение примерно десяти лет открытие Хейфлика игнорировалось. Но потом команда исследователей из Калифорнийского университета в Сан-Франциско обнаружила, что роль такого счетчика выполняют участки специализированной ДНК в конце каждой хромосомы, которые называются теломерами. При каждом делении клетки теломеры укорачиваются, пока не достигают определенной длины (у разных типов клеток она бывает очень разной), после чего клетка умирает или становится неактивной. В свете этого открытия предел Хейфлика внезапно стал правдоподобной теорией. Его окрестили «секретом старения». Остановите укорачивание теломер – и старение клеток прекратится. Геронтологи по всему миру сильно оживились.
 	Увы, годы дальнейших исследований показали, что укорачивание теломер отвечает за процесс лишь частично. После шестидесяти риск смерти удваивается каждые восемь лет. Генетики Университета Юты установили, что длина теломер добавляет к этому риску всего четыре процента. Как призналась в 2017 году журналу Stat геронтолог Джудит Кампизи, «если бы старение зависело только от теломер, мы бы решили проблему уже давным-давно»[610].
 	Как выяснилось, мало того, что старение включает в себя гораздо больше факторов, чем одни только теломеры, – сами теломеры вовлечены далеко не только в старение, но и во множество других процессов. Биохимия теломер регулируется ферментом, который называется теломеразой: он отключает клетку, достигшую установленного лимита делений. Однако в раковых клетках теломераза не отдает команды «стоп», а, наоборот, позволяет им бесконечно размножаться. Это привело ученых к мысли о том, что работа с теломеразой клетки может стать потенциально новым способом борьбы с раком. В общем, очевидно, что теломеры важны не только для понимания процесса старения, но и для понимания рака. К сожалению, от полного понимания того и другого мы пока еще очень далеки.
 	Есть еще два термина, которые часто (и тоже не к месту) всплывают в обсуждениях феномена старения: «свободные радикалы» и «антиоксиданты». Свободные радикалы – это кучки клеточных отходов, которые накапливаются в организме в процессе метаболизма, побочный продукт кислородного дыхания. Как выразился один токсиколог, «старение – наша биохимическая плата за дыхание». Антиоксиданты – это молекулы, которые нейтрализуют свободные радикалы, и есть мнение, что, принимая их в больших количествах в виде добавок, можно замедлить эффект старения. К сожалению, никаких научных подтверждений у него нет.
 	Большинство из нас почти наверняка не услышали бы ни о свободных радикалах, ни об антиоксидантах, если бы химик-исследователь из Калифорнии по имени Денхам Харман не прочитал в 1945 году в женином «Домашнем журнале для дам» (Ladies’ Home Journal) статью о старении и не предположил, что они-то и лежат в основе человеческого процесса старения. Теория Хармана была не более чем догадкой, и последующие исследования доказали, что она неверна, но идея успела укрепиться и уже никуда не делась. В наши дни объем продаж одних только добавок с антиоксидантами составляет более двух миллиардов долларов в год.
 	«Это чистой воды надувательство, – рассказал журналу Nature в 2015 году Дэвид Джемс из Университетского колледжа Лондона. – Люди продолжают верить в связь окисления и старения только потому, что эту идею всячески распространяют люди, которые делают на ней деньги»[611].
 	«Некоторые исследования даже свидетельствуют о том, что добавки с антиоксидантами могут быть вредны», – сообщает New York Times. Самый уважаемый журнал в этой области «Антиоксиданты и окислительно-восстановительные сигналы» (Antioxidants and Redox Signaling) в 2013 году отметил, что «употребление добавок с антиоксидантами не снизило частоты возникновения заболеваний, связанных со старостью, однако в некоторых случаях увеличило риск смерти»[612].
 	Конкретно в США у этого феномена есть еще один прямо-таки поразительный аспект: Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов практически никак не следит за качеством добавок. Если продукт не содержит регулируемых препаратов, а также не убивает и не калечит на месте, то производитель волен продавать его безо всяких «гарантий чистоты или эффективности, без четких инструкций по дозировке и зачастую без предупреждений о побочных эффектах, которые могут возникнуть, если данные добавки принимать вместе с одобренными лекарствами», – отмечалось в одной статье, вышедшей в журнале Scientific American. Добавка может оказаться полезной – просто никого не заставляют это доказывать.
 	Хотя Харман не имел отношения к индустрии добавок и не продвигал разношерстные теории антиоксидантов, он всю жизнь исправно принимал большие дозы антиоксидантных витаминов С и Е, а также ел в больших количествах фрукты и овощи, богатые антиоксидантами. Нужно сказать, это ему точно не повредило: он дожил до 98 лет.

 
	Каким бы крепким ни было ваше здоровье, старение оказывает неизбежный эффект на всех нас. С возрастом мочевой пузырь становится менее эластичным и удерживает все меньше и меньше жидкости. Вот почему одно из проклятий пожилого возраста – постоянные поиски туалета. Кожа тоже теряет эластичность, становится более сухой и грубой. Кровяные сосуды легче лопаются, оставляя синяки. Иммунная система уже не так исправно засекает вторгшихся в организм чужаков. Пигментных клеток обычно становится меньше, но оставшиеся иногда увеличиваются в размерах, образуя так называемые возрастные пятна, или «печеночные пятна», которые, конечно, не имеют никакого отношения к печени. Слой жира, прилегающий непосредственно к коже, становится тоньше, поэтому пожилым людям сложнее согреться.
 	Что более серьезно, с возрастом постепенно уменьшается объем крови, которую сердце проталкивает по венам за раз. Если ничто не доберется до вас раньше, в конце концов сердце все равно замрет. Это факт. И поскольку уменьшается объем гоняемой крови, органам все сильнее ее не хватает. После сорока объем крови, доставляемый к почкам, снижается в среднем на один процент в год[613].
 	Женщинам о процессе старения недвусмысленно напоминает менопауза. Большинство животных умирают вскоре после того, как прекращают размножаться, но к человеку это (и слава небесам, конечно же) не относится: менопауза у женщин длится почти треть жизни. Мы – одни из немногих видов животных и единственные приматы, которые через нее проходят. Институт нейробиологии и психического здоровья имени Флори в Мельбурне, например, изучает менопаузу на овцах – по той простой причине, что это едва ли не единственные наземные животные, у которых она бывает. Есть еще как минимум два вида китов[614]. Зачем вообще животным менопауза – вопрос, на который мы пока не ответили.
 	К несчастью, менопауза нередко становится тяжелым испытанием. Три четверти женщин, например, испытывают приливы жара. Причины неясны, но это ощущение внезапно накатывающей теплоты в районе груди или выше, вызываемое гормональными изменениями. Менопауза связывается с падением уровня эстрогена, но даже сегодня у нас нет никакого теста, способного однозначно определить ее наступление. Самые явные признаки того, что женщина входит в менопаузу (этот этап называют пременопаузой): менструации становятся нерегулярными, и очень часто кажется, «что как-то все не так» (по выражению Роуз Джордж в статье для цифрового журнала Mosaic фонда Wellcome Trust).
 	Менопауза – такая же загадка, как само старение. Существуют две теории, получившие вполне уместные названия «гипотеза матери» и «гипотеза бабушки». Гипотеза матери заключается в том, что деторождение утомительно и опасно и с возрастом становится все утомительнее и опаснее. То есть менопауза – просто защитная стратегия. Не отвлекаясь и не тратя ресурсы на деторождение, женщина может теперь сосредоточиться на поддержании своего здоровья, заканчивая воспитание уже имеющихся детей, которые как раз входят в самую активную пору жизни. Это естественным образом подводит нас к гипотезе бабушки, согласно которой женщина в зрелом возрасте перестает размножаться для того, чтобы помогать потомству воспитывать новое поколение детей[615].
 	Кстати, идея о том, что менопауза начинается, когда в организме кончаются яйцеклетки, – всего лишь миф. Яйцеклетки у женщин не заканчиваются. Да, их остается немного, но вполне достаточно для поддержания фертильности. Так что дело не в отсутствии яйцеклеток (хотя в это, кажется, верят даже многие врачи). Чем запускается процесс, никто не знает[616].
 II

	Согласно результатам исследования, проведенного в Нью-Йорке в 2016 году Медицинским колледжем имени Альберта Эйнштейна, насколько бы ни продвинулось здравоохранение, едва ли люди когда-либо будут массово жить дольше 115 лет[617]. С другой стороны, биолог-геронтолог из Вашингтонского университета Мэтт Кеберлейн считает, что значительная доля сегодняшней молодежи проживет в полтора раза дольше текущей ожидаемой продолжительности жизни. А доктор Обри де Грей, заместитель руководителя по научной работе в Исследовательском фонде SENS в Маунтин-Вью, Калифорния, полагает, что кое-кто из уже живущих дотянет до тысячи лет. Ричард Котон, генетик из Университета Юты, предположил, что такая продолжительность жизни как минимум теоретически возможна.
 	Поживем – увидим. Пока известно лишь, что в наши дни всего примерно один человек из десяти тысяч доживает хотя бы до ста лет[618]. О долгожителях мы не знаем почти ничего – отчасти потому, что их совсем немного. Геронтологическая исследовательская группа при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе старается, как может, вести учет всем мировым супердолгожителям – ими считаются те, кто перевалил за отметку в 110 лет[619]. Но из-за плохого учета рождаемости в большой доле стран и из-за того, что многие люди по разным причинам хотят, чтобы их считали старше, чем они есть, исследователи из этой группы с большой осторожностью допускают кандидатов в этот свой эксклюзивнейший клуб. Обычно в списке группы содержится около семидесяти установленных супердолгожителей, но это, наверное, всего лишь половина от реального числа по всему миру.
 	Шансы дотянуть до стодесятилетнего юбилея – один к семи миллионам. Если вы женщина, надежды больше: женщины достигают этой отметки в десять раз чаще мужчин. Любопытный факт: женщины всегда жили дольше, чем мужчины. Сложно в это поверить, учитывая, что мужчины умирают родами совсем нечасто. К тому же мужчины на протяжении почти всей человеческой истории реже контактировали с инфекциями, ухаживая за больными. Однако в любой исторический период и в любом обществе женщины всегда в среднем на несколько лет переживали мужчин. И продолжают переживать, хотя качество медицинских услуг у обоих полов сегодня более или менее одинаковое.
 	Из всех известных нам людей дольше всех прожила Жанна Луиза Кальман из прованского города Арля, которая умерла в 1997 году во впечатляюще солидном возрасте 122 года и 164 дня. Она была первым человеком, достигшим не только рубежа в 122 года, но и в 116, 117, 118, 119, 120 лет и 121 год. Тяготами ее жизнь не изобиловала: отец был богатым кораблестроителем, а муж – успешным бизнесменом. Она никогда не работала. Своего мужа Кальман пережила больше чем на полвека, а единственную дочь – на 63 года. Всю жизнь она курила – в возрасте 117 лет, когда наконец решила бросить, все еще выкуривала по две сигареты в день – и съедала в неделю килограмм шоколада, но до самого конца отличалась бодростью и крепким здоровьем. В старости она с гордостью сделала очаровательное заявление: «У меня всего одна морщинка, и я на ней сижу».
 	Также Кальман заключила в свое время одну из самых забавных сделок в истории. В 1965 году она столкнулась с финансовыми сложностями и завещала некоему адвокату свою квартиру в обмен на ежемесячные выплаты в 2500 франков до самой ее смерти. Так как ей было 90 лет, адвокату сделка показалась выгодной. Однако он умер первым – спустя тридцать лет после подписания сделки, выплатив Кальман на тот момент 900 000 франков за квартиру, в которой так и не пожил.
 	А самым долгоживущим мужчиной был японец Дзироэмон Кимура, который умер в 2013 году в возрасте 116 лет и 54 дней. У него была тихая, спокойная жизнь – сначала работа в правительственной службе связи, а потом очень длинная пенсия в деревне недалеко от Киото. Кимура вел здоровый образ жизни – впрочем, как и миллионы других японцев. Почему же он настолько пережил других? На этот вопрос у нас нет ответа. Однако, судя по всему, важную роль в этом играют гены. Как объяснил мне Дэниел Либерман, жить до восьмидесяти можно во многом благодаря здоровому образу жизни, но вот дальше все практически полностью зависит от генов. Или, как выразился почетный профессор Городского университета Нью-Йорка Бернард Старр, «лучший способ долго прожить – правильно выбрать родителей».
 	Сейчас, когда я пишу эти строки, на земле есть три человека, достигших подтвержденного возраста 115 лет (два в Японии и один в Италии), и три – 114 лет (два во Франции, один в Японии).
 	Некоторые люди живут дольше, чем должны бы по любым известным меркам. Как отмечает Джо Марчант в своей книге «Сила самовнушения», у жителей Коста-Рики уровень личного дохода в пять раз ниже, чем у американцев, и гораздо менее развито здравоохранение, но живут они дольше[620]. Более того, люди в одном из беднейших регионов Коста-Рики, на полуострове Никоя, живут дольше всех, хоть там и наблюдается высокая статистика ожирения и гипертонии. А еще у них теломеры длиннее. Согласно господствующей теории, их долголетию способствуют крепкие социальные связи и близкие отношения в семье. Было сделано любопытное открытие: если они живут одни или не видятся со своими детьми хотя бы раз в неделю, преимущество в длине теломер исчезает. Просто поразительно, что крепкие отношения и родственная любовь способны физически влиять на ДНК! И наоборот, по результатам исследования, проведенного в США в 2010 году, отсутствие подобных отношений удваивает риск смерти от любых причин.
 III

	В ноябре 1901 года в психиатрической больнице во Франкфурте женщина по имени Августа Детер пришла на прием к патологу и психиатру Алоису Альцгеймеру (1864–1915) с жалобами на постоянную и прогрессирующую забывчивость. Ей казалось, ее личность утекает, словно песок в песочных часах. «Я потеряла себя», – печально объяснила она.
 	Альцгеймер, грубоватый, но добрый баварец в пенсне и с неизменной сигарой во рту, очень заинтересовался этим случаем и досадовал, что никак не может остановить неуклонное угасание разума несчастной пациентки. Это было очень непростое время и для него самого. Сесилия, супруга Альцгеймера, совсем недавно умерла после семи коротких лет брака, оставив его вдовцом с тремя детьми. Поэтому, когда в его жизни появилась фрау Детер, к мучительной боли утраты добавилось чувство полнейшей профессиональной беспомощности. В течение следующих недель сознание пациентки становилось все более спутанным, а состояние – все более неспокойным, и ни один из методов лечения, предложенных Альцгеймером, не приносил ни малейшего облегчения.
 	На следующий год Альцгеймер переехал в Мюнхен, где занял новую должность, но продолжал издалека следить за угасанием фрау Детер, а в 1906-м, когда она скончалась, попросил, чтобы ему прислали ее мозг для аутопсии. Альцгеймер обнаружил, что мозг бедной женщины буквально испещрен комками разрушенных клеток. Он написал об этом открытии в статье, выступил с его изложением в лекции – и в итоге стал прочно ассоциироваться с заболеванием, хотя его именем болезнь предложил назвать коллега в 1910 году. Что любопытно, образцы ткани, взятые Альцгеймером у фрау Детер, сохранились до наших дней. Заново исследовав их с использованием новых технологий, ученые обнаружили генетическую мутацию, которой не встречалось больше ни у кого из страдающих болезнью Альцгеймера. Есть вероятность, что у фрау Детер вообще было другое генетическое нарушение – метахроматическая лейкодистрофия[621]. Альцгеймер не успел осознать всю важность своего открытия. Он умер в 1915-м от последствий тяжелой простуды; ему был всего 51 год.
 	Сегодня нам известно, что болезнь Альцгеймера начинается с накопления в мозге фрагментов белка под названием «бета-амилоид». Никто не знает точно, что амилоиды для нас делают, пока работают нормально, но, возможно, они играют роль в формировании воспоминаний. Так или иначе, в норме они вымываются из организма после использования, когда становятся ненужными, но у больных Альцгеймером скапливаются в так называемые бляшки и не дают мозгу функционировать как положено.
 	Когда болезнь прогрессирует, начинают также накапливаться спутанные волоконца тау-белков – их обычно называют нейрофибриллярными клубками. Как именно тау-белки связаны с амилоидами и как те и другие связаны с болезнью Альцгеймера, тоже не очень понятно, но четко известно одно: у пациентов наблюдается постепенная и необратимая потеря памяти. Обычно недуг первым делом стирает кратковременную память, а уже затем – все или большую часть других воспоминаний, что приводит к спутанности сознания, раздражительности, несдержанности и, в конце концов, к нарушению всех функций организма, включая умение дышать и глотать. Как выразился один исследователь, под конец «человек на мышечном уровне забывает, как выдыхать». Люди с болезнью Альцгеймера, можно сказать, умирают дважды: сначала угасает сознание, а потом тело.
 	Это нам известно уже сотню лет, но вот остальное – одни вопросы. Потрясает тот факт, что можно страдать от деменции без накоплений в мозге амилоида и тау-белков, но также можно и иметь эти накопления без всякой деменции. По результатам одного исследования примерно у 30 процентов пожилых людей замечены значительные скопления бета-амилоида, но при этом ни намека на угасание когнитивных функций[622].
 	Возможно, бляшки и клубки – не причины заболевания, а всего лишь его признаки, мусор, оставленный самой болезнью. Если коротко, никто не знает, почему в мозге скапливаются амилоиды и тау-белки: потому что он производит их в слишком больших количествах или просто не может нормально от них избавиться. Раскол мнений поделил исследователей на два лагеря: одни во всем винят бета-амилоиды (их в шутку называют баптистами), другие – тау-белки (а этих – тауистами). Известно одно: бляшки и клубки аккумулируются медленно и начинают накапливаться задолго до появления первых признаков деменции, поэтому очевидно, что ключ к лечению болезни Альцгеймера – в том, чтобы добраться до них раньше, чем они начнут наносить ощутимый ущерб. Увы, но у нас пока отсутствуют нужные технологии. Мы даже не можем наверняка диагностировать болезнь Альцгеймера. Единственный надежный способ ее определить – это провести вскрытие после смерти пациента.
 	Самая большая загадка заключается в том, что никто не знает, почему одни люди заболевают болезнью Альцгеймера, а другие нет. Найдено несколько генов, связанных с нею, но ни один нельзя прямо назвать виновником. Уже само старение сильно увеличивает риск заболеть, но это же можно сказать практически обо всем плохом, что с нами случается. А вот образованность уменьшает риск, хотя от болезни скорее сбережет не просиживание штанов в аудиториях в юности, а активный и пытливый разум. Деменция всех типов гораздо реже встречается у людей, которые правильно питаются, как минимум умеренно занимаются спортом, поддерживают нормальный вес, не курят и не злоупотребляют спиртным. Здоровый образ жизни не устраняет риск совсем, но уменьшает его примерно на 60 процентов[623].
 	Болезнь Альцгеймера ответственна за 60–70 процентов всех случаев деменции, и считается, что ею страдают около 50 миллионов людей по всему миру. Однако болезнь Альцгеймера – лишь один из примерно ста видов деменции, причем различить их порой бывает очень непросто. Деменция с тельцами Леви, например, очень похожа на болезнь Альцгеймера в том, что тоже включает в себя поражения белков нейронов. (Названа она в честь доктора Фридриха Г. Леви, работавшего в Германии вместе с Алоисом Альцгеймером.) Лобно-височная деменция возникает из-за поражения лобной и височной долей мозга, зачастую после инсульта. Она доставляет немало переживаний близким больных, потому что те нередко теряют способность сдерживаться и контролировать свои импульсы, что ведет ко всяческим конфузам: раздеванию в общественных местах, подбиранию еды за чужими людьми, магазинным кражам и т. д. Синдром Корсакова, названный в честь жившего в XIX веке российского исследователя Сергея Корсакова, – это деменция, которую чаще всего вызывает хронический алкоголизм.
 	Среди людей старше шестидесяти пяти примерно одна треть в момент смерти будет страдать одной из форм деменции. Это стоит обществу огромных денег, однако почти везде ее исследования финансируются на удивление скупо. В Британии, например, деменция обходится Национальной службе здравоохранения в 26 миллиардов фунтов в год, при этом на исследования выделяется всего 90 миллионов (для сравнения: сердечно-сосудистые заболевания получают 160 миллионов фунтов, а рак – полмиллиарда)[624].
 	Мало какая болезнь сопротивляется лечению столь же стойко, как Альцгеймер. Это третья по распространенности причина смерти среди пожилых людей – после сердечно-сосудистых заболеваний и рака, – но у нас нет ни одного действенного способа ее лечения. В клинических испытаниях медикаменты показывают 99,6-процентную статистику неэффективности: это один из самых высоких показателей в фармакологии[625]. На рубеже веков многие исследователи считали, что лекарство вот-вот найдется, но их уверенность оказалась преждевременной. Было подающее надежды лекарство, но его запретили после того, как четыре человека, принимавших участие в испытаниях, заболели энцефалитом – воспалением мозга. Отчасти проблема в том, что, как мы уже упомянули в двадцать второй главе, тесты приходится проводить на мышах, а мыши Альцгеймером не болеют. Чтобы в мозгу у них появлялись бляшки, как у людей, их приходится выводить специально, и на лекарства они реагируют иначе. Многие фармацевтические компании вовсе сдались. В 2018 году компания Pfizer объявила о том, что прекращает поиск способов лечения болезней Альцгеймера и Паркинсона, и сократила триста рабочих мест в двух исследовательских центрах в Новой Англии. Печально об этом думать, но, если бы бедная Августа Детер обратилась к врачам сегодня, они были бы так же бессильны, как Алоис Альцгеймер почти 120 лет назад.
 IV

	Это случается со всеми. Каждый день в мире умирает 160 000 человек. В год набирается около 60 миллионов свежих трупов: примерно как если прикончить всех жителей Швеции, Норвегии, Бельгии, Австрии и Австралии, вместе взятых. И так год за годом. С другой стороны, это всего где-то 0,7 смерти на 100 человек, то есть каждый год из сотни людей умирает значительно меньше одного. В сравнении с любым другим видом животных мы отлично умудряемся выживать.
 	Старение – самый верный путь к смерти. В Западном мире 75 % смертей от рака, 90 % смертей от пневмонии, 90 % от гриппа и 80 % от любых иных причин случается среди людей старше 65 лет. Любопытно, что в США никто не умер от старости с 1951 года – по крайней мере официально, потому что в этом году «старость» вычеркнули из списка официальных причин смерти. В Британии она все еще в списке, но используется нечасто.
 	Для большинства из нас смерть – самое ужасное, что только можно вообразить. Дженни Диски перед лицом надвигающейся смерти от рака (в 2016 году) пронзительно писала в серии эссе для «Лондонского книжного обзора» (London Review of Books) о «мучительном ужасе» осознания скорой гибели: «Острые, как лезвия, когти вонзаются в тот внутренний орган, куда все мои страхи стекаются, чтобы царапать, и грызть, и жить во мне». Но, судя по всему, у нас есть и встроенные защитные механизмы. По данным исследования 2014 года, опубликованного в «Журнале паллиативной медицины» (Journal of Palliative Medicine), 50–60 процентов смертельно больных пациентов видят яркие, но очень утешительные сны о грядущей смерти. Другое исследование обнаружило свидетельства прилива в мозг в момент смерти неких химических веществ. Ими, возможно, объясняются яркие переживания, о которых часто рассказывают чудом выжившие люди[626].
 	Чаще всего в последние день-два жизни человек теряет желание есть и пить[627]. Некоторые перестают разговаривать. Когда уходит и способность кашлять или глотать, они часто издают хриплый звук, известный как предсмертный хрип. Окружающих он нередко тревожит, но издающего его человека, судя по всему, никак не беспокоит. А вот еще один вид затрудненного дыхания, называемый агональным, – совсем другое дело. Во время агонального дыхания умирающий не может нормально вздохнуть из-за сдающего сердца[628]. Это может продолжаться от нескольких секунд до сорока минут или больше и во втором случае причиняет немало страданий как самому умирающему, так и его близким. С ним можно справиться посредством нейромышечного блокатора, но многие врачи не станут этого делать, так как это неизбежно приблизит смерть, что считается неэтичным и даже, возможно, нелегальным, хотя смерть все равно уже стучится в двери.
 	Похоже, мы воспринимаем смерть чрезвычайно болезненно и зачастую предпринимаем самые отчаянные шаги, чтобы отложить неизбежное. Практически везде практикуется чрезмерность в лечении умирающих. В Америке среди людей, умирающих от рака, один из восьми получает химиотерапию вплоть до последних двух недель жизни, в течение долгого времени после того, как она перестает быть эффективной. Три независимых друг от друга исследования доказали, что раковые больные, которым в последние недели жизни проводят паллиативное лечение, а не химиотерапию, живут дольше и страдают гораздо меньше.
 	Предсказать смерть, даже если человек уже умирает, – непростое дело. Как пишет доктор Стивен Хэтч из Медицинской школы Массачусетского университета,
 	по данным одной экспертизы, даже среди смертельно больных пациентов со средним сроком выживания в четыре недели врачи оказались правы в рамках недели только в 25 процентах случаев, а в других 25 процентах их оценка разошлась с действительностью на более чем четыре недели![629]
 
	Смерть проявляет себя очень быстро. Кровь почти сразу перестает поступать в капилляры верхних слоев кожи, что приводит к восковой бледности, которая обычно ассоциируется со смертью. «Мертвый человек выглядит так, словно его покинула сущность. Так и есть. Плоский и обмякший, он уже не наполнен живительным духом, который греки называли пневмой», – писал Шервин Б. Нуланд в своей книге «Как мы умираем» (How We Die)[630]. Даже если вы непривычны к мертвым телам, смерть чаще всего распознается моментально.
 	Разложение ткани стартует практически сразу же, именно поэтому «изъятие» (английский термин harvesting – «жатва» – без сомнения, самый отвратительный в медицине) органов для трансплантации проводится в такой спешке. Кровь под действием гравитации скапливается внизу тела, и кожа там приобретает фиолетовый оттенок – это явление известно как livor mortis (трупные пятна). Внутренние клетки рвутся, ферменты выплескиваются и начинают переваривать сами себя – этот процесс известен под названием «автолиз». Некоторые органы функционируют дольше других[631]. Печень продолжает расщеплять алкоголь после смерти, хотя в этом уже нет совершенно никакой нужды. Клетки тоже умирают с разной скоростью. Клетки мозга отходят быстро – хватает трех-четырех минут, однако клетки мышц и кожи могут продержаться несколько часов, а иногда и целый день. Знаменитое застывание мышц, известное как rigor mortis (трупное окоченение), происходит в период между получасом и четырьмя часами после смерти: начинается с лицевых мышц и идет вниз по телу и к конечностям. Длится rigor mortis примерно сутки.
 	Труп все еще живет, вот только жизнь эта уже не ваша. Он живет жизнью бактерий, которые остались после вас, и тех, что к ним присоединяются. Пока они пожирают тело, кишечные бактерии вырабатывают целый букет газов, среди которых метан, аммиак, сероводород и двуокись серы, а также соединения с красочными названиями «кадаверин» и «путресцин». Запах гниющего трупа обычно становится невыносим через два-три дня, а при жаркой погоде и того быстрее. Затем постепенно сходит на нет – когда не остается плоти, которая могла бы его издавать. Конечно, процесс затормозится, если тело попадет в ледник или торфяную топь, где бактерии неспособны выживать и размножаться, или если его держать в такой сухости, что оно мумифицируется. Кстати, рост ногтей и волос после смерти – всего лишь миф, это невозможно физиологически. После смерти не растет ничто.
 	Те, кто избирает захоронение, разлагаются в закрытом гробу медленно – по некоторым данным, от пяти до сорока лет, и это без бальзамирования[632]. Среднестатистическую могилу посещают в течение всего пятнадцати лет – выходит, большинство из нас исчезают из памяти людей быстрее, чем с лица земли[633]. Сто лет назад сжигали только одного умершего из сотни, но в наши дни кремацию выбирают три четверти британцев и сорок процентов американцев. Весит человеческий прах примерно пять фунтов (два килограмма).
 	Вот и все, конец. Хорошего понемножку… но ведь здорово было, правда?
 
Библиография 

	Ackerman, Diane, A Natural History of the Senses. London: Chapmans, 1990 [рус. изд.: Диана Акерман. Всеобщая история чувств. М.: Азбука, 2017].
 	Alcabes, Philip, Dread: How Fear and Fantasy Have Fueled Epidemics from the Black Death to Avian Flu. New York: Public Affairs, 2009.
 	Al-Khalili, Jim, and Johnjoe McFadden, Life on the Edge: The Coming Age of Quantum Biology. London: Bantam Press, 2014 [рус. изд.: Джим Аль-Халили, Джонджо Макфадден. Жизнь на грани. Ваша первая книга о квантовой биологии. СПБ.: Питер, 2017].
 	Allen, John S., The Lives of the Brain: Human Evolution and the Organ of Mind. Cambridge, Mass: Belknap Press, 2009.
 	Amidon, Stephen, and Thomas Amidon, The Sublime Engine: A Biography of the Human Heart. New York: Rodale, 2011.
 	Andrews, Michael, The Life That Lives on Man. London: Faber and Faber, 1976.
 	Annas, George J., and Michael A. Grodin, The Nazi Doctors and the Nuremberg Code: Human Rights in Human Experimentation. Oxford: Oxford University Press, 1992.
 	Arikha, Noga, Passions and Tempers: A History of the Humours. London: Ecco, 2007.
 	Armstrong, Sue, The Gene That Cracked the Cancer Code. London: Bloomsbury Sigma, 2014.
 	Arney, Kat, Herding Hemingway’s Cats: Understanding How Our Genes Work. London: Bloomsbury Sigma, 2016.
 	Ashcroft, Frances, Life at the Extremes: The Science of Survival. London: HarperCollins, 2000 [рус. изд.: Фрэнсис Эшкрофт. На грани возможного: наука выживания. М.: Альпина нон-фикшн, 2016].
 	– The Spark of Life: Electricity in the Human Body. London: Allen Lane, 2012 [рус. изд.: Искра жизни. Электричество в теле человека. М.: Альпина нон-фикшн, 2015].
 	Ashwell, Ken, The Brain Book: Development, Function, Disorder, Health. Buffalo, NY: Firefly Books, 2012.
 	Bainbridge, David, A Visitor Within: The Science of Pregnancy. London: Weidenfeld & Nicolson, 2000.
 	– The X in Sex: How the X Chromosome Controls Our Lives. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2003.
 	– Beyond the Zonules of Zinn: A Fantastic Journey Through Your Brain. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2008.
 	– Teenagers: A Natural History. London: Portobello Books, 2009.
 	– Middle Age: A Natural History. London: Portobello Books, 2012.
 	Bakalar, Nicholas, Where the Germs Are: A Scientific Safari. New York: John Wiley & Sons, 2003.
 	Ball, Philip, Bright Earth: The Invention of Colour. London: Viking, 2001.
 	– Stories of the Invisible: A Guided Tour of Molecules. Oxford: Oxford University Press, 2001.
 	– H2O: A Biography of Water. London: Phoenix Books, 1999.
 	Barnett, Richard (edited by Mike Jay). Medical London: City of Diseases, City of Cures. London: Strange Attractor Press, 2008.
 	Bathurst, Bella, Sound: Stories of Hearing Lost and Found. London: Profile Books/Wellcome, 2017.
 	Beckhard, Arthur J., and William D. Crane, Cancer, Cocaine and Courage: The Story of Dr William Halsted. New York: Messner, 1960.
 	Ben-Barak, Idan, The Invisible Kingdom: From the Tips of Our Fingers to the Tops of Our Trash – Inside the Curious World of Microbes. New York: Basic Books, 2009.
 	– Why Aren’t We Dead Yet?: The Survivor’s Guide to the Immune System. Melbourne: Scribe, 2014 [рус. изд.: Айдан Бен-Барак. Почему мы до сих пор живы? Путеводитель по иммунной системе. М.: Лаборатория знаний, 2016].
 	Bentley, Peter J., The Undercover Scientist: Investigating the Mishaps of Everyday Life. London: Random House, 2008.
 	Berenbaum, May R., Bugs in the System: Insects and Their Impact on Human Affairs. Reading, Mass.: Helix Books, 1995.
 	Birkhead, Tim, The Most Perfect Thing: Inside (and Outside) a Bird’s Egg. London: Bloomsbury, 2016 [рус. изд.: Тим Беркхед. Самая совершенная вещь на свете. Внутри и снаружи птичьего яйца. М.: Альпина нон-фикшн, 2019].
 	Black, Conrad, Franklin Delano Roosevelt: Champion of Freedom. London: Weidenfeld & Nicolson, 2003.
 	Blakelaw, Colin, and Sheila Jennett (eds.), The Oxford Companion to the Body. Oxford: Oxford University Press, 2001.
 	Blaser, Martin, Missing Microbes: How Killing Bacteria Creates Modern Plagues. London: Oneworld, 2014.
 	Bliss, Michael, The Discovery of Insulin. Edinburgh: Paul Harris Publishing, 1983.
 	Blodgett, Bonnie, Remembering Smell: A Memoir of Losing – and Discovering – the Primal Sense. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2010.
 	Blumberg, Mark S., Body Heat: Temperature and Life on Earth. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2002.
 	Bondeson, Jan, The Two-Headed Boy, and Other Medical Marvels. Ithaca: Cornell University Press, 2000.
 	Bound Alberti, Fay, Matters of the Heart: History, Medicine, and Emotion. Oxford: Oxford University Press, 2010.
 	Bourke, Joanna, Fear: A Cultural History. London: Virago, 2005.
 	Breslaw, Elaine G., Lotions, Potions, Pills, and Magic: Health Care in Early America. New York: New York University Press, 2012.
 	Bribiescas, Richard G., Men: Evolutionary and Life History. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2006.
 	Brooks, Michael, At the Edge of Uncertainty: 11 Discoveries Taking Science by Surprise. London: Profile Books, 2014.
 	Burnett, Dean, The Idiot Brain: A Neuroscientist Explains What Your Head Is Really Up To. London: Guardian Faber, 2016 [рус. изд.: Дин Бернетт. Идиотский бесценный мозг. Как мы поддаемся на все уловки и хитрости нашего мозга. М.: ЭКСМО, 2017].
 	Campenbot, Robert B., Animal Electricity: How We Learned That the Body and Brain Are Electric Machines. Cambridge, Mass: Harvard University Press, 2016.
 	Cappello, Mary, Swallow: Foreign Bodies, Their Ingestion, Inspiration, and the Curious Doctor Who Extracted Them. New York: New Press, 2011.
 	Carpenter, Kenneth J., The History of Scurvy and Vitamin C. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.
 	Carroll, Sean B., The Serengeti Rules: The Quest to Discover How Life Works and Why It Matters. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016 [рус. изд.: Шон Б. Кэрролл. Закон «джунглей». В поисках формулы жизни. СПБ.: Питер, 2017].
 	Carter, William C., Marcel Proust: A Life. New Haven: Yale University Press, 2000.
 	Cassidy, Tiny, Birth: A History. London: Chatto & Windus, 2007.
 	Challoner, Jack, The Cell: A Visual Tour of the Building Block of Life. Lewes: Ivy Press, 2015.
 	Cobb, Matthew, The Egg & Sperm Race: The Seventeenth-Century Scientists Who Unravelled the Secrets of Sex, Life and Growth. London: Free Press, 2006.
 	Cole, Simon, Suspect Identities: A History of Fingerprinting and Criminal Identification. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2001.
 	Collis, John Stewart, Living with a Stranger: A Discourse on the Human Body. London: Macdonald & Jane’s, 1978.
 	Crawford, Dorothy H., The Invisible Enemy: A Natural History of Viruses. Oxford: Oxford University Press, 2000.
 	– Deadly Companions: How Microbes Shaped Our History. Oxford: Oxford University Press, 2007.
 	Crawford, Dorothy H., Alan Rickinson and Ingólfur Johannessen, Cancer Virus: The Story of Epstein-Barr Virus. Oxford: Oxford University Press, 2014.
 	Crick, Francis, What Mad Pursuit: A Personal View of Scientific Discovery. London: Weidenfeld and Nicolson, 1989 [рус. изд.: Фрэнсис Крик. Что за безумное стремленье! М.: АСТ, 2020].
 	Cunningham, Andrew, The Anatomist Anatomis’d: An Expe-rimental Discipline in Enlightenment Europe. London: Ashgate, 2010.
 	Darwin, Charles, The Expression of the Emotions in Man and Animals. London: John Murray, 1872 [рус. изд.: Чарльз Дарвин. О выражении эмоций у человека и животных. СПБ.: Питер, 2001].
 	Daudet, Alphonse, In the Land of Pain. London: Jonathan Cape, 2002.
 	Davies, Jamie A., Life Unfolding: How the Human Body Creates Itself. Oxford: Oxford University Press, 2014 [рус. изд.: Джейми Дейвис. Онтогенез. От клетки до человека. СПБ.: Питер, 2017].
 	Davis, Daniel M., The Compatibility Gene, London: Allen Lane, 2013.
 	– The Beautiful Cure: Harnessing Your Body’s Natural Defences. London: Bodley Head, 2018 [рус. изд.: Дэниел Дэвис. Невероятный иммунитет. Как работает естественная защита вашего организма. М.: Livebook, 2019].
 	Dehaene, Stanislas, Consciousness and the Brain: Deciphering How the Brain Codes Our Thoughts. London: Viking, 2014 [рус. изд.: Станислас Деан. Сознание и мозг. Как мозг кодирует мысли. М.: Карьера-пресс, 2018].
 	Dittrich, Luke, Patient H. M.: A Story of Memory, Madness, and Family Secrets. London: Chatto & Windus, 2016.
 	Dormandy, Thomas, The Worst of Evils: The Fight Against Pain. New Haven: Yale University Press, 2006.
 	Draaisma, Douwe, Forgetting: Myths, Perils and Compensations. New Haven: Yale University Press, 2015.
 	Dunn, Rob, The Wild Life of Our Bodies: Predators, Parasites, and Partners That Shape Who We Are Today. New York: HarperCollins, 2011 [рус. изд.: Роб Данн. Тайная жизнь нашего тела. Хищники, паразиты и симбионты, которые сделали нас такими, какие мы есть. М.: АСТ, 2014].
 	Eagleman, David, Incognito: The Secret Lives of the Brain. New York: Pantheon Books, 2011 [рус. изд.: Дэвид Иглмен. Инкогнито. Тайная жизнь мозга. М.: МИФ, 2019].
 	– The Brain: The Story of You. Edinburgh: Canongate, 2016 [рус. изд.: Дэвид Иглмен. Мозг. Ваша личная история. М.: Колибри, 2016].
 	El-Hai, Jack, The Lobotomist: A Maverick Medical Genius and His Tragic Quest to Rid the World of Mental Illness. New York: Wiley & Sons, 2005.
 	Emsley, John, Nature’s Building Blocks: An A-Z Guide to the Elements. Oxford: Oxford University Press, 2001.
 	Enders, Giulia, Gut: The Inside Story of Our Body’s Most Under-Rated Organ. London: Scribe, 2015 [рус. изд.: Джулия Эндерс. Очаровательный кишечник. Как самый могущественный орган управляет нами. М.: ЭКСМО, 2016].
 	Epstein, Randi Hutter, Get Me Out: A History of Childbirth from the Garden of Eden to the Sperm Bank. New York: W. W. Norton, 2010.
 	Fenn, Elizabeth A., Pox Americana: The Great Smallpox Epidemic of 1775–82. Stroud, Gloucestershire: Sutton Publishing, 2004.
 	Finger, Stanley, Doctor Franklin’s Medicine. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006.
 	Foreman, Judy, A Nation in Pain: Healing Our Biggest Health Problem. New York: Oxford University Press, 2014.
 	Francis, Gavin, Adventures in Human Being. London: Profile Books/Wellcome, 2015 [рус. изд.: Гэвин Фрэнсис. Путешествие хирурга по телу человека. М.: Бомбора, 2016].
 	Froman, Robert, The Many Human Senses. London: G. Bell and Sons, 1969.
 	Garrett, Laurie, The Coming Plague: Newly Emerging Diseases in a World Out of Balance. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1994.
 	Gawande, Atul, Better: A Surgeon’s Notes on Performance. London: Profile Books, 2007 [рус. изд.: Атул Гаванде. Тяжелый случай. Записки хирурга. М.: Альпина нон-фикшн, 2019].
 	Gazzaniga, Michael S., Human: The Science Behind What Makes Us Unique. New York: Ecco, 2008.
 	Gigerenzer, Gerd, Risk Savvy: How to Make Good Decisions. London: Allen Lane, 2014 [рус. изд.: Герд Гигеренцер. Понимать риски. Как выбрать правильный курс. М.: Азбука-Аттикус, 2015].
 	Gilbert, Avery, What the Nose Knows: The Science of Scent in Everyday Life. New York: Crown Publishers, 2008.
 	Glynn, Ian and Jenifer, The Life and Death of Smallpox. London: Profile Books, 2004.
 	Goldsmith, Mike, Discord: The History of Noise. Oxford: Oxford University Press, 2012.
 	Goodman, Jordan, Anthony McElligott and Lara Marks (eds), Useful Bodies: Humans in the Service of Medical Science in the Twentieth Century. Baltimore: John Hopkins University Press, 2003.
 	Gould, Stephen Jay, The Mismeasure of Man. New York: W. W. Nor-ton, 1981.
 	Grant, Colin, A Smell of Burning: The Story of Epilepsy. London: Jonathan Cape, 2016
 	Gratzer, Walter, Terrors of the Table: The Curious History of Nutrition. Oxford: Oxford University Press, 2005.
 	Greenfield, Susan, The Human Brain: A Guided Tour. London: Weidenfeld & Nicolson, 1997 [рус. изд.: Сьюзан Гринфилд. Один день из жизни мозга. Нейробиология сознания от рассвета до заката. СПБ.: Питер, 2016].
 	Grove, David I., Tapeworms, Lice, and Prions: A Compendium of Unpleasant Infections. Oxford: Oxford University Press, 2014.
 	Hafer, Abby, The Not-So-Intelligent Designer: Why Evolution Explains the Human Body and Intelligent Design Does Not. Eugene, Oregon: Cascade Books, 2015.
 	Hatch, Steven, Snowball in a Blizzard: The Tricky Problem of Uncertainty in Medicine. London: Atlantic Books, 2016.
 	Healy, David, Pharmageddon. Berkeley: University of California Press, 2012.
 	Heller, Joseph, and Speed Vogel, No Laughing Matter. London: Jonathan Cape, 1986.
 	Herbert, Joe, Testosterone: Sex, Power, and the Will to Win. Oxford: Oxford University Press, 2015.
 	Herold, Eve, Stem Cell Wars: Inside Stories from the Frontlines. London: Palgrave Macmillan, 2006.
 	Hill, Lawrence, Blood: A Biography of the Stuff of Life. London: Oneworld, 2013.
 	Hillman, David, and Ulrika Maude, The Cambridge Companion to the Body in Literature. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.
 	Holmes, Bob, Flavor: The Science of Our Most Neglected Sense. New York: W. W. Norton, 2017 [рус. изд.: Боб Холмс. Вкус. Наука о самом малоизученном человеческом чувстве. М.: Альпина Паблишер, 2019].
 	Homei, Aya, and Michael Worboys, Fungal Disease in Britain and the United States 1850–2000: Mycoses and Modernity. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2013.
 	Ings, Simon, The Eye: A Natural History. London: Bloomsbury, 2007.
 	Jablonski, Nina, Skin: A Natural History. Berkeley: University of California Press, 2006.
 	– Living Color: The Biological and Social Meaning of Skin Color. Berkeley: University of California Press, 2012.
 	Jackson, Mark, Asthma: The Biography. Oxford: Oxford University Press, 2009.
 	Jones, James H., Bad Blood: The Tuskegee Syphilis Experiment. London: Collier Macmillan, 1981.
 	Jones, Steve, The Language of the Genes: Biology, History and the Evolutionary Future. London: Flamingo, 1994.
 	– No Need for Geniuses: Revolutionary Science in the Age of the Guillotine. London: Little, Brown, 2016.
 	Jorgensen, Timothy J., Strange Glow: The Story of Radiation. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2016.
 	Kaplan, Eugene H., What’s Eating You?: People and Parasites. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2010.
 	Kinch, Michael, A Prescription for Change: The Looming Crisis in Drug Development. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2016.
 	– Between Hope and Fear: A History of Vaccines and Human Immunity. New York: Pegasus Books, 2018.
 	– The End of the Beginning: Cancer, Immunity, and the Future of a Cure. New York: Pegasus, 2019.
 	Lane, Nick, Power, Sex, Suicide: Mitochondria and the Meaning of Life. Oxford: Oxford University Press, 2005.
 	– Life Ascending: The Ten Great Inventions of Evolution. London: Profile Books, 2009.
 	– The Vital Question: Why Is Life the Way It Is?, London: Profile Books, 2015 [рус. изд.: Ник Лейн. Вопрос жизни. Энергия, эволюция и происхождение сложности. М.: Corpus, 2018].
 	Larson, Frances, Severed: A History of Heads Lost and Heads Found. London: Granta, 2014.
 	Lax, Alistair J., Toxin: The Cunning of Bacterial Poisons. Oxford: Oxford University Press, 2005.
 	Lax, Eric, The Mould in Dr Florey’s Coat: The Remarkable True Story of the Penicillin Miracle. London: Little, Brown, 2004.
 	Leavitt, Judith Walzer, Typhoid Mary: Captive to the Public’s Health. Boston: Beacon Press, 1995.
 	Le Fanu, James, The Rise and Fall of Modern Medicine. London: Abacus, 1999.
 	– Why Us?: How Science Rediscovered the Mystery of Ourselves. London: Harper Press, 2009.
 	Lents, Nathan H., Human Errors: A Panorama of Our Glitches from Pointless Bones to Broken Genes. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2018.
 	Lieberman, Daniel E., The Evolution of the Human Head. Cambridge, Mass.: Belknap Press, 2011.
 	– The Story of the Human Body: Evolution, Health, and Disease. New York: Pantheon Books, 2013 [рус. изд.: Дэниел Либерман. История человеческого тела. Эволюция, здоровье и болезни. М.: Карьера-пресс, 2018].
 	Linden, David J., Touch: The Science of Hand, Heart, and Mind. London: Viking, 2015 [рус. изд.: Дэвид Линден; Осязание. Чувство, которое делает нас людьми. М.: Синдбад, 2018].
 	Lutz, Tom, Crying: The Natural and Cultural History of Tears. New York: W. W. Norton, 1999.
 	MacDonald, Betty, The Plague and I. London: Hammond, Hammond & Co., 1948.
 	Macinnis, Peter, The Killer Beans of Calabar and Other Stories. Sydney: Allen & Unwin, 2004 [рус. изд.: Питер Макиннис. Тихие убийцы. Всемирная история ядов и отравителей. М.: КоЛибри, 2008].
 	Macpherson, Gordon, Black’s Medical Dictionary (39th edn). London: A&C Black, 1999.
 	Maddox, John, What Remains to Be Discovered: Mapping the Secrets of the Universe, the Origins of Life, and the Future of the Human Race. London: Macmillan, 1998.
 	Marchant, Jo, Cure: A Journey into the Science of Mind Over Body. Edinburgh: Canongate, 2016.
 	Martin, Paul, The Sickening Mind: Brain, Behaviour, Immunity and Disease. London: HarperCollins, 1997.
 	– Counting Sheep: The Science and Pleasures of Sleep and Dreams. London: HarperCollins, 2002.
 	McGee, Harold, On Food and Cooking: The Science and Lore of the Kitchen. London: Unwin Hyman, 1986.
 	McNeill, Daniel, The Face. London: Hamish Hamilton, 1999.
 	Medawar, Jean, A Very Decided Preference: Life with Peter Medawar. Oxford: Oxford University Press, 1990.
 	Medawar, P. B., The Uniqueness of the Individual. New York: Dover Publications, 1981.
 	Miller, Jonathan, The Body in Question. London: Jonathan Cape, 1978.
 	Money, Nicholas P., The Amoeba in the Room: Lives of the Microbes. Oxford: Oxford University Press, 2014.
 	Montagu, Ashley, The Elephant Man: A Study in Human Dignity. London: Allison & Busby, 1972.
 	Morris, Desmond, Bodywatching: A Field Guide to the Human Species. London: Jonathan Cape, 1985 [рус. изд.: Десмонд Моррис. Наблюдая за человеком. М.: Азбука-Аттикус, 2009].
 	Morris, Thomas, The Matter of the Heart: A History of the Heart in Eleven Operations. London: Bodley Head, 2017 [рус. изд.: Томас Моррис. Дело сердца. 11 ключевых операций в истории кардиохирургии. М.: Бомбора, 2018].
 	Mouritsen, Ole G., Klavs Styrbaek, et al. Umami: Unlocking the Secrets of the Fifth Taste. New York: Columbia University Press, 2014.
 	Mukherjee, Siddhartha, The Emperor of All Maladies: A Biography of Cancer. London: Fourth Estate, 2011 [рус. изд.: Сиддхартха Мукерджи. Царь всех болезней. Биография рака. М.: АСТ, 2013].
 	– The Gene: An Intimate History. London: Bodley Head, 2016.
 	Newman, Lucile F. (ed.), Hunger in History: Food Shortage, Poverty and Deprivation. Oxford: Basil Blackwell, 1999.
 	Nourse, Alan E., The Body. Amsterdam: Time-Life International, 1965.
 	Nuland, Sherwin B., How We Die. London: Chatto & Windus, 1994.
 	Oakley, Ann, The Captured Womb: A History of the Medical Care of Pregnant Women. Oxford: Blackwell, 1984.
 	O’Hare, Mick (ed.), Does Anything Eat Wasps? And 101 Other Questions. London: Profile Books, 2005.
 	O’Malley, Charles D., and J.B. de C. M. Saunders, Leonardo da Vinci on the Human Body: The Anatomical, Physiological, and Embryological Drawings of Leonardo da Vinci. New York: Henry Schuman, 1952.
 	O’Sullivan, Suzanne, Brainstorm: Detective Stories from the World of Neurology. London: Chatto & Windus, 2018 [рус. изд.: Сюзанна О’Салливан. Все в твоей голове. М;. АСТ, 2018].
 	Owen, Adrian, Into the Grey Zone: A Neuroscientist Explores the Border Between Life and Death. London: Guardian Faber, 2017.
 	Pasternak, Charles A., The Molecules Within Us: Our Body in Health and Disease. New York: Plenum, 2001.
 	Pearson, Helen, The Life Project: The Extraordinary Story of Our Ordinary Lives. London: Allen Lane, 2016.
 	Perrett, David, In Your Face: The New Science of Human Attraction. London: Palgrave Macmillan, 2010.
 	Perutz, Max, I Wish I’d Made You Angry Earlier: Essays on Science, Scientists, and Humanity. Cold Spring Harbor: Cold Spring Harbor Laboratory Press, 1998 [рус. изд.: Макс Перутц. Мне бы рассердить вас раньше. М.: Научный мир, 2010].
 	Peto, James (ed.), The Heart. New Haven: Yale University Press, 2007.
 	Platoni, Kara, We Have the Technology: How Biohackers, Foodies, Physicians, and Scientists Are Transforming Human Perception One Sense at a Time. New York: Basic Books, 2015.
 	Pollack, Robert, Signs of Life: The Language and Meanings of DNA. London: Viking, 1994.
 	Postgate, John, The Outer Reaches of Life. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.
 	Prescott, John, Taste Matters: Why We Like the Foods We Do. London: Reaktion Books, 2012.
 	Richardson, Sarah, Sex Itself: The Search for Male and Female in the Human Genome. Chicago: University of Chicago Press, 2013.
 	Ridley, Matt, Genome: The Autobiography of a Species in 23 Chap-ters. London: Fourth Estate, 1999 [рус. изд.: Мэтт Ридли. Геном: автобиография в 23 главах. М.: Эксмо-Пресс, 2015].
 	Rinzler, Carol Ann, Leonardo’s Foot: How 10 Toes, 52 Bones, and 66 Muscles Shaped the Human World. New York: Bellevue Literary Press, 2013.
 	Roach, Mary, Bonk: The Curious Coupling of Sex and Violence. New York: W. W. Norton, 2008 [рус. изд.: Мэри Роуч. Секс для науки. Наука для секса. М.: Альпина нон-фикшн, 2015].
 	– Gulp: Adventures on the Alimentary Canal. New York: W. W. Norton, 2013 [рус. изд.: Жуй, глотай. Что происходит с едой после того, как ее проглотили. М.: ЭКСМО, 2019].
 	– Grunt: The Curious Science of Humans at War. New York: W. W. Norton, 2016.
 	Roberts, Alice, The Incredible Unlikeliness of Being: Evolution and the Making of Us. London: Heron Books, 2014 [рус. изд.: Элис Робертс. Происхождение человека. Эволюция. М.: АСТ, 2014].
 	Roberts, Callum, The Ocean of Life. London: Allen Lane, 2012.
 	Roberts, Charlotte, and Keith Manchester, The Archaeology of Disease, 3rd edn. Stroud, Gloucestershire: History Press, 2010.
 	Roossinck, Marilyn J., Virus: An Illustrated Guide to 101 Incredible Microbes. Brighton: Ivy Press, 2016.
 	Roueché, Berton (ed.), Curiosities of Medicine: An Assembly of Medical Diversions 1552–1962. London: Victor Gollancz, 1963.
 	Rutherford, Adam, Creation: The Origin of Life. London: Viking, 2013.
 	– A Brief History of Everyone Who Ever Lived: The Stories in Our Genes. London: Weidenfeld and Nicolson, 2016 [рус. изд.: Адам Резерфорд. Краткая история всех, кто когда-либо жил. М.: ЭКСМО, 2018].
 	Sanghavi, Darshak, A Map of the Child: A Pediatrician’s Tour of the Body. New York: Henry Holt, 2003.
 	Scerri, Eric, A Tale of Seven Elements. Oxford: Oxford University Press, 2013
 	Selinus, Olle, et al. (eds.), Essentials of Medical Geology: Impacts of the Natural Environment on Public Health. Amsterdam: Elsevier, 2005.
 	Sengoopta, Chandak, The Most Secret Quintessence of Life: Sex, Glands, and Hormones, 1850–1950. Chicago: University of Chicago Press, 2006.
 	Shepherd, Gordon M., Neurogastronomy: How the Brain Creates Flavor and Why It Matters. New York: Columbia University Press, 2012.
 	Shorter, Edward, Bedside Manners: The Troubled History of Doctors and Patients. London: Viking, 1986.
 	Shubin, Neil, Your Inner Fish: A Journey into the 3.5 Billion-Year History of the Human Body. London: Allen Lane, 2008 [рус. изд.: Нил Шубин. Внутренняя рыба. История человеческого тела с древнейших времен до наших дней. М.: Corpus, 2015].
 	– The Universe Within: A Scientific Adventure. London: Allen Lane, 2013 [рус. изд.: Вселенная внутри нас. М.: Corpus, 2013].
 	Sinnatamby, Chummy S., Last’s Anatomy: Regional and Applied. London: Elsevier, 2006.
 	Skloot, Rebecca, The Immortal Life of Henrietta Lacks. London: Macmillan, 2010.
 	Smith, Anthony, The Body. London: George Allen & Unwin, 1968.
 	Spence, Charles, Gastrophysics: The New Science of Eating. London: Viking, 2017 [рус. изд.: Чарльз Спенс. Гастрофизика. Новая наука о питании. М.: Азбука-Аттикус, 2018].
 	Spiegelhalter, David, Sex by Numbers: The Statistics of Sexual Behaviour. London: Profile/Wellcome, 2015.
 	Stark, Peter, Last Breath: Cautionary Tales from the Limits of Human Endurance. New York: Ballantine Books, 2001.
 	Starr, Douglas, Blood: An Epic History of Medicine and Commerce. London: Little, Brown, 1999.
 	Sternberg, Eliezer J., NeuroLogic: The Brain’s Hidden Rationale Behind Our Irrational Behavior. New York: Pantheon Books, 2015 [рус. изд.: Элиезер Штернберг. Нейрологика. Чем объясняются странные поступки, которые мы совершаем неожиданно для себя. М.: Альпина Паблишер, 2017].
 	Stossel, Scott, My Age of Anxiety: Fear, Hope, Dread and the Search for Peace of Mind. London: William Heinemann, 2014 [рус. изд.: Скотт Стоссел. Век тревожности. Страхи, надежды, неврозы и поиски душевного покоя. М.: Альпина нон-фикшн, 2019].
 	Tallis, Raymond, The Kingdom of Infinite Space: A Fantastical Journey Around Your Head. London: Atlantic Books, 2008 [рус. изд.: Рэймонд Таллис. Краткая история головы. СПБ.: Амфора, 2010].
 	Taylor, Jeremy, Body by Darwin: How Evolution Shapes Our Health and Transforms Medicine. Chicago: University of Chicago Press, 2015 [рус. изд.: Джереми Тейлор. Здоровье по Дарвину. Почему мы болеем и как это связано с эволюцией. М.: Альпина Паблишер, 2018].
 	Thwaites, J. G., Modern Medical Discoveries. London: Routledge and Kegan Paul, 1958.
 	Timmermann, Carsten, A History of Lung Cancer: The Recalcitrant Disease. London: Palgrave/Macmillan, 2014.
 	Tomalin, Claire, Samuel Pepys: The Unequalled Self. London: Viking, 2002.
 	Trumble, Angus, The Finger: A Handbook. London: Yale University Press, 2010.
 	Tucker, Holly. Blood Work: A Tale of Medicine and Murder in the Scientific Revolution. New York: W. W. Norton, 2011.
 	Ungar, Peter S., Evolution’s Bite: A Story of Teeth, Diet, and Human Origins. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2017.
 	Vaughan, Adrian, Isambard Kingdom Brunel: Engineering Knight-Errant. London: John Murray, 1991.
 	Vogel, Steven, Life’s Devices: The Physical World of Animals and Plants. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1988.
 	Wall, Patrick, Pain: The Science of Suffering. London: Weidenfeld and Nicolson, 1999.
 	Welch, Gilbert H., Less Medicine, More Health: Seven Assumptions That Drive Too Much Medical Care. Boston: Beacon Press, 2015.
 	West, Geoffrey, Scale: The Universal Laws of Life and Death in Organisms, Cities and Companies. London: Weidenfeld and Nicolson, 2017.
 	Wexler, Alice, The Woman Who Walked into the Sea: Huntington’s and the Making of a Genetic Disease. New Haven: Yale University Press, 2008.
 	Williams, Peter, and David Wallace, Unit 731: The Japanese Army’s Secret of Secrets. London: Hodder & Stoughton, 1989.
 	Winston, Robert, The Human Mind: And How to Make the Most of It. London: Bantam Press, 2003.
 	Wolf, Fred Alan, The Body Quantum: The New Physics of Body, Mind, and Health. New York: Macmillan, 1986.
 	Wolpert, Lewis, You’re Looking Very Well: The Surprising Nature of Getting Old. London: Faber and Faber, 2011.
 	Wootton, David, Bad Medicine: Doctors Doing Harm Since Hippocrates. Oxford: Oxford University Press, 2006.
 	Wrangham, Richard, Catching Fire: How Cooking Made Us Human. London: Profile Books, 2009 [рус. изд.: Зажечь огонь. Как кулинария сделала нас людьми. М.: Corpus, 2012].
 	Yong, Ed, I Contain Multitudes: The Microbes Within Us and a Grander View of Life. London: Bodley Head, 2016 [рус. изд.: Эд Йонг. Как микробы управляют нами. М.: АСТ, 2018].
 	Zeman, Adam, Consciousness: A User’s Guide. New Haven:, Conn.: Yale University Press, 2002.
 	– A Portrait of the Brain. New Haven: Yale University Press, 2008.
 	Zimmer, Carl, A Planet of Viruses. Chicago: University of Chicago Press, 2011 [рус. изд.: Карл Циммер. Планета вирусов. М.: Феникс, 2012].
 	– Microcosm: E. coli and the New Science of Life. New York, Pantheon Books, 2008 [рус. изд.: Микрокосм. М.: Альпина нон-фикшн, 2016 (2-е изд.)].
 	– Soul Made Flesh: The Discovery of the Brain – and How It Changed the World. London: William Heinemann, 2004.
 	Zuk, Marlene, Riddled with Life: Friendly Worms, Ladybug Sex, and the Parasites That Make Us Who We Are. Orlando: Harvest/Harcourt, 2007.
 	– Paleofantasy: What Evolution Really Tells Us About Sex, Diet, and How We Live. New York: W. W. Norton, 2013.
 
Благодарности 

	Кажется, еще ни из-за одной книги я не был обязан большему количеству людей и никогда еще профессиональные советы и помощь не лились на меня так щедро. В частности, я хотел бы поблагодарить двух человек за особенно тесное сотрудничество: моего сына, доктора Дэвида Брайсона, педиатра-ортопеда в детской больнице «Олдер Хей» в Ливерпуле, и моего хорошего друга Бена Олливера, клинического профессора травматологии Ноттингемского университета и консультирующего травматолога Королевского медицинского центра в Ноттингеме.
 	Кроме того, мне оказали неоценимое содействие следующие люди:
 	– в Англии: доктор Кейти Роллинс, доктор Марджи Праттен и доктор Шивон Лакна из Ноттингемского университета и Королевского медицинского центра в Ноттингеме; профессор Джон Уасс, профессор Ирэн Трейси и профессор Рассел Фостер из Оксфордского университета; профессор Нил Пирс из Лондонской школы гигиены и тропической медицины; доктор Магнус Бордевич с факультета компьютерных наук Даремского университета; Карен Огилви и Эдвин Сильвестр из Королевского химического общества в Лондоне; Дэниел М. Дэвис, профессор иммунологии, директор по исследованиям Манчестерского центра исследований воспалительных заболеваний в Манчестерском университете, и его коллеги доктор Джонатан Уорбойс, Поппи Симмондс, доктор Пиппа Кеннеди и Каролина Туомела; профессор Род Скиннер из Ньюкаслского университета; доктор Чарльз Томсон, консультирующий нефролог в больницах Общественного фонда Национальной системы здравоохранения, Ньюкасл-апон-Тайн, и доктор Марк Гомпелс из Фонда НСЗ Северного Бристоля. Особая благодарность также моему хорошему другу Джошуа Олливеру.
 	– в Соединенных Штатах: профессор Дэниел Либерман из Гарвардского университета; профессор Нина Яблонски из Университета штата Пенсильвания; доктор Лесли Дж. Стейн и доктор Гэри Бошам из Монелловского центра изучения химических чувств в Филадельфии; доктор Аллан Доктор и профессор Майкл Кинч из Вашингтонского университета в Сент-Луисе; доктор Мэтью Портеус и профессор Кристофер Гарднер из Стэнфордского университета; а также Патрик Лосински и его любезные сотрудники в городской библиотеке Колумбуса, штат Огайо.
 	– в Нидерландах: доктора Йозеф и Бритта Вормоор, профессор Ханс Клеверс, доктор Олаф Хейденрейх и доктор Анн Риос из Центра детской онкологии им. принцессы Максимы в Утрехте. Особая благодарность также Джоанне и Бенедикту Вормоор.
 	Еще я очень признателен Джерри Ховарду, даме Гэйл Ребак, Сюзанне Уэйдсон, Ларри Финлею, Эми Блэк и Кристин Кокрейн из издательства «Пингвин Рэндом Хаус», блестящему художнику Нилу Гауэру, Камилле Ферье и ее коллегам из лондонского агентства «Марш», а также моим детям Фелисити, Кэтрин и Сэму за охотную помощь. И превыше всего я, как и всегда, сердечно благодарю мою дорогую жену Синтию – истинную святую.
 
Примечания 

1 

	Сноски, обозначенные цифрами, принадлежат автору и ведут в раздел «Источники» в конце книги. Постраничные сноски, обозначенные астериском (*), также принадлежат автору, если не оговорено иное.
	Вернуться
2 

	Данные о затратах, необходимых для создания копии Бенедикта Камбербэтча, предоставлены Карен Огилви из Королевского химического общества в Лондоне.
	Вернуться
3 

	Emsley, Nature’s Building Blocks, стр. 4.
	Вернуться
4 

	Там же, стр. 379–380.
	Вернуться
5 

	Scientific American, июль 2015, стр. 31.
	Вернуться
6 

	‘Hunting the Elements’, Nova, 4 апреля 2012.
	Вернуться
7 

	McNeill, Face, стр. 27.
	Вернуться
8 

	West, Scale, стр. 152.
	Вернуться
9 

	Pollack, Signs of Life, стр. 19.
	Вернуться
10 

	Там же.
	Вернуться
11 

	Ball, Stories of the Invisible, стр. 48.
	Вернуться
12 

	Challoner, Cell, стр. 38.
	Вернуться
13 

	Nature, 26 июня 2014, стр. 463.
	Вернуться
14 

	Arney, Herding Hemingway’s Cats, стр. 184.
	Вернуться
15 

	New Scientist, 15 сентября 2012, стр. 30–33.
	Вернуться
16 

	Mukherjee, Gene, стр. 322; Ben-Barak, Invisible Kingdom, стр. 174.
	Вернуться
17 

	Nature, 24 марта 2011, стр. S2.
	Вернуться
18 

	Сэмюел Чешир, нейрохирург и профессор Стэнфордского университета; цитируется по выпуску подкаста Naked Scientist от 21 марта 2017.
	Вернуться
19 

	‘An Estimation of the Number of Cells in the Human Body’, Annals of Human Biology, ноябрь-декабрь 2013.
	Вернуться
20 

	Это, конечно же, лишь эмпирическое предположение. Человеческие клетки бывают разных типов, размеров и плотностей, и их в буквальном смысле невозможно подсчитать. Цифра в 37,2 триллиона была заявлена в 2013 году группой европейских ученых во главе с Евой Бьянкони из Болонского университета в Италии и опубликована в журнале Annals of Human Biology.
	Вернуться
21 

	New Yorker, 7 апреля 2014, стр. 38–39.
	Вернуться
22 

	Hafer, Not-So-Intelligent Designer, стр. 132.
	Вернуться
23 

	Из беседы с Н. Яблонски, Стейт-Колледж, штат Пенсильвания, 29 февраля 2016.
	Вернуться
24 

	Andrews, Life That Lives on Man, стр. 31.
	Вернуться
25 

	Там же, стр. 166.
	Вернуться
26 

	Oxford English Dictionary.
	Вернуться
27 

	С анатомической точки зрения тельца, или корпускулы (что на латыни значит «маленькое тело»), – термин несколько расплывчатый. Им могут называться и свободно блуждающие клетки, например кровяные тельца, и скопления независимо функционирующих клеток, такие как тельца Мейснера.
	Вернуться
28 

	Ackerman, Natural History of the Senses, стр. 83.
	Вернуться
29 

	Linden, Touch, стр. 46.
	Вернуться
30 

	‘The Magic of Touch’, The Uncommon Senses, BBC Radio 4, 27 марта 2017
	Вернуться
31 

	Linden, Touch, стр. 73.
	Вернуться
32 

	Из беседы с Н. Яблонски.
	Вернуться
33 

	Challoner, Cell, стр. 170.
	Вернуться
34 

	Jablonski, Living Color, стр. 14.
	Вернуться
35 

	Jablonski, Skin, стр. 17.
	Вернуться
36 

	Smith, Body, стр. 410.
	Вернуться
37 

	Jablonski, Skin, стр. 90.
	Вернуться
38 

	Journal of Pharmacology and Pharmacotherapeutics, апрель/июнь 2012; New Scientist, 9 августа 2014, стр. 34–37.
	Вернуться
39 

	University College London press release, ‘Natural Selection Has Altered the Appearance of Europeans over the Past 5000 Years’, 11 марта 2014.
	Вернуться
40 

	Jablonski, Living Color, стр. 24.
	Вернуться
41 

	Jablonski, Skin, стр. 91
	Вернуться
42 

	‘Rapid Evolution of a Skin-Lightening Allele in Southern African KhoeSan,’ Proceedings of the National Academy of Sciences, 26 декабря 2018.
	Вернуться
43 

	‘First Modern Britons Had ‘Dark to Black’ Skin’, Guardian, 7 февраля 2018.
	Вернуться
44 

	New Scientist, 3 марта 2018, стр. 12.
	Вернуться
45 

	Jablonski, Skin, стр. 19.
	Вернуться
46 

	Linden, Touch, стр. 216.
	Вернуться
47 

	‘The Naked Truth’, Scientific American, февраль 2010.
	Вернуться
48 

	Ashcroft, Life at the Extremes, стр. 157.
	Вернуться
49 

	Baylor University Medical Center Proceedings, июль 2012, стр. 305.
	Вернуться
50 

	‘Why Are Humans So Hairy?’, New Scientist, 17 октября 2017.
	Вернуться
51 

	‘Do Human Pheromones Actually Exist?’, Science News, 7 марта 2017.
	Вернуться
52 

	Bainbridge, Teenagers, стр. 44–45.
	Вернуться
53 

	The Curious Cases of Rutherford and Fry, BBC Radio 4, 22 августа 2016.
	Вернуться
54 

	Cole, Suspect Identities, стр. 49.
	Вернуться
55 

	Smith, Body, стр. 409.
	Вернуться
56 

	Linden, Touch, стр. 37.
	Вернуться
57 

	‘Why Do We Get Prune Fingers?’, Smithsonian.com, 6 августа 2015.
	Вернуться
58 

	‘Adermatoglyphia: The Genetic Disorder of People Born Without Fingerprints’, Smithsonian, 14 января 2014.
	Вернуться
59 

	Daniel E. Lieberman, ‘Human Locomotion and Heat Loss: An Evolutionary Perspective’, Comprehensive Physiology 5, № 1 (январь 2015).
	Вернуться
60 

	Jablonski, Living Color, стр. 26.
	Вернуться
61 

	Stark, Last Breath, стр. 283–85.
	Вернуться
62 

	Ashcroft, Life at the Extremes, стр. 139.
	Вернуться
63 

	Tallis, Kingdom of Infinite Space, стр. 23.
	Вернуться
64 

	Bainbridge, Teenagers, стр. 48.
	Вернуться
65 

	Andrews, Life That Lives on Man, стр. 11.
	Вернуться
66 

	Gawande, Better, стр. 14–15; ‘What Is the Right Way to Wash Your Hands?’, Atlantic, 23 января 2017.
	Вернуться
67 

	National Geographic News, 14 ноября 2012.
	Вернуться
68 

	Blaser, Missing Microbes, стр. 200.
	Вернуться
69 

	David Shultz, ‘What the Mites on Your Face Say About Where You Came From’, Science, 14 декабря 2015, www.sciencemag.org.
	Вернуться
70 

	Linden, Touch, стр. 185.
	Вернуться
71 

	Там же, стр. 187–189.
	Вернуться
72 

	Andrews, Life That Lives on Man, стр. 38–39.
	Вернуться
73 

	Baylor University Medical Center Proceedings, июль 2012, стр. 305.
	Вернуться
74 

	Andrews, Life That Lives on Man, стр. 42.
	Вернуться
75 

	Ben-Barak, Invisible Kingdom, стр. 58.
	Вернуться
76 

	Из беседы с профессором Кристофером Гарднером из Стэнфордского университета, Пало-Альто, 29 января 2018.
	Вернуться
77 

	Baylor University Medical Center Proceedings, июль 2014; West, Scale, стр. 1.
	Вернуться
78 

	Crawford, Invisible Enemy, стр. 14.
	Вернуться
79 

	Lane, Power, Sex, Suicide, стр. 114; Maddox, What Remains to Be Discovered, стр. 170.
	Вернуться
80 

	Crawford, Invisible Enemy, стр. 13.
	Вернуться
81 

	‘Learning About Who We Are’, Nature, 14 июня 2012; ‘Molecular-Phylogenetic Characterization of Microbial Community Imbalances in Human Inflammatory Bowel Diseases’, Proceedings of the National Academy of Sciences, 15 августа 2007.
	Вернуться
82 

	Blaser, Missing Microbes, стр. 25; Ben-Barak, Invisible Kingdom, стр. 13.
	Вернуться
83 

	Nature, 8 июня 2016
	Вернуться
84 

	‘The Inside Story’, Nature, 28 мая 2008.
	Вернуться
85 

	По словам доктора Анны Мэйчин из Оксфордского университета, целуя человека, вы изучаете его гены гистосовместимости, которые участвуют в иммунном ответе. Хотя, возможно, главная цель у вас в тот момент другая, но вы, по сути, проверяете, будет ли этот человек подходящей парой с иммунологической точки зрения.
	Вернуться
86 

	Crawford, Invisible Enemy, стр. 15–16; Pasternak, Molecules Within Us, стр. 143.
	Вернуться
87 

	‘The Microbes Within,’ Nature, 25 февраля 2015.
	Вернуться
88 

	‘They Reproduce, but They Don’t Eat, Breathe, or Excrete’, London Review of Books, 9 марта 2001.
	Вернуться
89 

	Ben-Barak, Invisible Kingdom, стр. 4.
	Вернуться
90 

	Roossinck, Virus, стр. 13.
	Вернуться
91 

	Economist, 24 июня 2017, стр. 76.
	Вернуться
92 

	Zimmer, Planet of Viruses, стр. 42–44.
	Вернуться
93 

	Crawford, Deadly Companions, стр. 13
	Вернуться
94 

	‘Cold Comfort’, New Yorker, 11 марта 2002, стр. 42.
	Вернуться
95 

	‘Unraveling the Key to a Cold Virus’s Effectiveness’, New York Times, 8 января 2015.
	Вернуться
96 

	‘Cold Comfort’, стр. 45.
	Вернуться
97 

	Baylor University Medical Center Proceedings, январь 2017, стр. 127.
	Вернуться
98 

	‘Germs Thrive at Work, Too’, Wall Street Journal, 30 сентября 2014.
	Вернуться
99 

	Nature, 25 июня 2015, стр. 400
	Вернуться
100 

	Scientific American, декабрь 2013, стр. 47.
	Вернуться
101 

	‘Giant Viruses’, American Scientist, июль-август 2011; Zimmer, Planet of Viruses, стр. 89–91; ‘The Discovery and Characterization of Mimivirus, the Largest Known Virus and Putative Pneumonia Agent’, Emerging Infections, 21 мая 2007; ‘Ironmonger Who Found a Unique Colony’, Daily Telegraph, 15 окт. 2004; Bradford Telegraph and Argus, 15 окт. 2014; ‘Out on a Limb’, Nature, 4 август 2011.
	Вернуться
102 

	Для информации: GTGCCAGCAGCCGCGGTAATTCAGCTCCAATAGCGTATATTAAAGTTGCTGCAGTTAAAAAG.
	Вернуться
103 

	Le Fanu, Rise and Fall of Modern Medicine, стр. 179.
	Вернуться
104 

	Открытия Коха, конечно, чрезвычайно широко известны и принесли ему заслуженное признание. А вот что часто упускают из виду, так это то, какой огромный вклад в научный прогресс могут внести случайные мелкие достижения, и самая лучшая иллюстрация тому – как раз собственная рабочая лаборатория Коха. Культивация жуткого количества самых разных образцов бактерий занимала в лаборатории много места и увеличивала постоянный риск перекрестного загрязнения. Но, к счастью, у Коха был лаборант по имени Юлиус Рихард Петри, который изобрел неглубокое блюдце с крышкой, названное его именем. Чашки Петри занимали очень мало места, обеспечивали стерильность и однородность условий и фактически устраняли риск перекрестного загрязнения. Но требовалась еще и питательная среда. Были испробованы различные виды желатина, но ничего не подошло. Тогда жена еще одного ассистента, американка по происхождению Фанни Хессе, предложила попробовать агар-агар. Бабушка научила Фанни использовать его для приготовления желе, потому что он выдерживал жаркое американское лето. Агар отлично подошел и для лабораторных целей. Не случись двух этих озарений, Кох, пожалуй, еще долгие годы – или, быть может, вовсе никогда – не сделал бы своих открытий.
	Вернуться
105 

	Journal of Antimicrobial Chemotherapy 71 (2016).
	Вернуться
106 

	Lax, Mould в Dr. Florey’s Coat, стр. 77–79.
	Вернуться
107 

	Oxford Dictionary of National Biography, см. ‘Chain, Sir Ernst Boris’.
	Вернуться
108 

	Le Fanu, Rise and Fall of Modern Medicine, стр. 3–12; Economist, 21 мая 2016, стр. 19.
	Вернуться
109 

	‘Penicillin Comes to Peoria’, Historynet, 2 июня 2014.
	Вернуться
110 

	Blaser, Missing Microbes, стр. 60; ‘The Real Story Behind Penicillin’, сайт PBS NewsHour, 27 сентября 2013.
	Вернуться
111 

	Oxford Dictionary of National Biography, см. ‘Florey, Howard Walter’.
	Вернуться
112 

	Oxford Dictionary of National Biography, см. ‘Chain, Sir Ernst Boris’.
	Вернуться
113 

	New Yorker, 22 октября 2012, стр. 36.
	Вернуться
114 

	Из беседы с Майклом Кинчем в Университете Вашингтона в Сент-Луисе, 18 апреля 2018.
	Вернуться
115 

	‘Superbug: An Epidemic Begins’, Harvard Magazine, май-июнь 2014.
	Вернуться
116 

	Blaser, Missing Microbes, стр. 85; Baylor University Medical Center Proceedings, июль 2012, стр. 306.
	Вернуться
117 

	Blaser, Missing Microbes, стр. 84.
	Вернуться
118 

	Baylor University Medical Center Proceedings, июль 2012, стр. 306.
	Вернуться
119 

	Bakalar, Where the Germs Are, стр. 5–6.
	Вернуться
120 

	‘Don’t Pick Your Nose’, London Review of Books, июль 2004.
	Вернуться
121 

	World Super Germ Born in Guildford’, Daily Telegraph, 26 августа 2001; ‘Squashing Superbugs’, Scientific American, июль 2009.
	Вернуться
122 

	‘A Dearth in Innovation for Key Drugs’, New York Times, 22 июля 2014.
	Вернуться
123 

	Nature, 25 июля 2013, стр. 394.
	Вернуться
124 

	Из интервью с Кинчем; ‘Resistance Is Futile’, Atlantic, 15 октября 2011.
	Вернуться
125 

	‘Antibiotic Resistance Is Worrisome, but Not Hopeless’, New York Times, 8 марта 2016.
	Вернуться
126 

	BBC Inside Science, BBC Radio 4, 9 июня 2016; Chemistry World, март 2018, стр. 51.
	Вернуться
127 

	New Scientist, 14 декабря 2013, стр. 36.
	Вернуться
128 

	‘Reengineering Life’, Discovery, BBC Radio 4, 8 мая 2017.
	Вернуться
129 

	‘Thanks for the Memory’, New York Review of Books, 5 октября 2006; Lieberman, Evolution of the Human Head, стр. 211.
	Вернуться
130 

	Часть этих цифр мне любезно предоставил доктор Магнус Бордевич, директор отдела исследований на факультете компьютерных наук Даремского университета, за что я ему весьма признателен.
	Вернуться
131 

	‘Solving the Brain’, Nature Neuroscience, 17 июля 2013.
	Вернуться
132 

	Allen, Lives of the Brain, стр. 188.
	Вернуться
133 

	Bribiescas, Men, стр. 42.
	Вернуться
134 

	Winston, Human Mind, стр. 210.
	Вернуться
135 

	‘Myths That Will Not Die’, Nature, 17 декабря 2015.
	Вернуться
136 

	Eagleman, Incognito, стр. 2.
	Вернуться
137 

	Ashcroft, Spark of Life, стр. 227; Allen, Lives of the Brain, стр. 19.
	Вернуться
138 

	‘How Your Brain Recognizes All Those Faces’, Smithsonian.com, 6 июня 2017.
	Вернуться
139 

	Allen, Lives of the Brain, стр. 14; Zeman, Consciousness, стр. 57; Ashcroft, Spark of Life, стр. 228–229.
	Вернуться
140 

	Многие из этих штук – парные, в каждом полушарии есть своя, так что по-хорошему их стоило бы называть во множественном числе (таламусы, гиппокампы, миндалевидные тела и т. д.), но обычно всем лень.
	Вернуться
141 

	‘A Tiny Part of the Brain Appears to Orchestrate the Whole Body’s Aging’, Stat, 26 июля 2017.
	Вернуться
142 

	O’Sullivan, Brainstorm, стр. 91
	Вернуться
143 

	‘What Are Dreams?’, Nova, PBS, 24 ноября 2009.
	Вернуться
144 

	‘Attention’, New Yorker, 1 октября 2014.
	Вернуться
145 

	Nature, 20 апреля 2017, стр. 296.
	Вернуться
146 

	Le Fanu, Why Us? стр. 199.
	Вернуться
147 

	Guardian, 4 декабря 2003, стр. 8.
	Вернуться
148 

	New Scientist, 14 мая 2011, стр. 39.
	Вернуться
149 

	Bainbridge, Beyond the Zonules of Zinn, стр. 287.
	Вернуться
150 

	Lieberman, Evolution of the Human Head, стр. 183.
	Вернуться
151 

	Le Fanu, Why Us? стр. 213; Winston, Human Mind, стр. 82.
	Вернуться
152 

	The Why Factor, BBC World Service, 6 сентября 2013.
	Вернуться
153 

	Еще одним поразительным примером ложных воспоминаний можно назвать случившееся в некоем университете в Канаде, где в ходе эксперимента шестидесяти студентам-добровольцам предъявили обвинение в том, что, будучи подростками, они совершили преступление (кражу или нападение), за которое их арестовали. На самом деле ничего такого они не совершали, но после трех бесед с доброжелательным интервьюером, который при этом был умелым манипулятором, семьдесят процентов добровольцев признались в этих выдуманных преступлениях и нередко даже добавляли яркие компрометирующие детали, в которые они искренне верили, хотя в них не было ни крупицы правды.
	Вернуться
154 

	Nature, 7 апреля 2011, стр. 33.
	Вернуться
155 

	Draaisma, Forgetting, стр. 163–170; ‘Memory’, National Geographic, ноябрь 2007.
	Вернуться
156 

	‘The Man Who Couldn’t Remember’, Nova, PBS, 1 июня 2009; ‘How Memory Speaks’, New York Review of Books, 22 мая 2014; New Scientist, 28 нояб. 2015, стр. 36.
	Вернуться
157 

	Nature Neuroscience, февраля 2010, стр. 139.
	Вернуться
158 

	Scientific American, август 2011, стр. 35.
	Вернуться
159 

	‘Get Knitting’, London Review of Books, 18 августа 2005.
	Вернуться
160 

	New Yorker, 31 августа 2015, стр. 85.
	Вернуться
161 

	‘Human Brain Make New Nerve Cells’, Science News, 5 апреля 2018; All Things Considered transcript, National Public Radio, 17 марта 2018.
	Вернуться
162 

	Le Fanu, Why Us? стр. 192.
	Вернуться
163 

	‘The Mystery of Consciousness’, New York Review of Books, 2 ноября 1995.
	Вернуться
164 

	Dittrich, Patient H. M., стр. 79.
	Вернуться
165 

	‘Unkind Cuts’, New York Review of Books, 24 апреля 1986.
	Вернуться
166 

	‘The Lobotomy Files: One Doctor’s Legacy’, Wall Street Journal, 12 декабря 2013.
	Вернуться
167 

	El-Hai, Lobotomist, стр. 209.
	Вернуться
168 

	Определенно самая сомнительная статья в «Оксфордском гиде по телу» (Oxford Companion to the Body) за 2001 год гласит: «У многих людей при слове “лоботомия” перед глазами встают образы умственно неполноценных существ, которым жестоко повредили или даже изуродовали мозг, в лучшем случае оставив их в вегетативном состоянии и лишив личности и чувств. Эта картина вовсе не верна…» Вообще-то еще как верна.
	Вернуться
169 

	Sanghavi, Map of the Child, стр. 107; Bainbridge, Beyond the Zonules of Zinn, стр. 233–235.
	Вернуться
170 

	Lieberman, Evolution of the Human Head, стр. 217.
	Вернуться
171 

	Literary Review, август 2016, стр. 36.
	Вернуться
172 

	British Medical Journal, 315 (1997).
	Вернуться
173 

	‘Can the Brain Explain Your Mind?’, New York Review of Books, 24 марта 2011; ‘Urge’, New York Review of Books, 24 сентября 2015; Sternberg, NeuroLogic, стр. 133.
	Вернуться
174 

	Owen, Into the Grey Zone, стр. 4.
	Вернуться
175 

	‘The Mind Reader’, Nature Neuroscience, 13 июня 2014.
	Вернуться
176 

	Lieberman, Evolution of the Human Head, стр. 556; ‘If Modern Humans Are So Smart, Why Are Our Brains Shrinking?’, Discover, 20 января 2011.
	Вернуться
177 

	Larson, Severed, стр. 13.
	Вернуться
178 

	Краниометрию также иногда называют краниологией, и в этом случае ее необходимо отличать от современной вполне уважаемой дисциплины с тем же названием. Современная краниология используется антропологами и палеонтологами для изучения анатомических различий древних народов, а криминалистами – для определения возраста, пола и расы обнаруженных черепов.
	Вернуться
179 

	Australian Indigenous Law Review, no. 92 (2007); New Literatures Review, University of Melbourne, октябрь 2004.
	Вернуться
180 

	Anthropological Review, октябрь 1868, стр. 386–394.
	Вернуться
181 

	Blakelaw and Jennett, Oxford Companion to the Body, стр. 249; Oxford Dictionary of National Biography.
	Вернуться
182 

	Le Fanu, Why Us? стр. 180; ‘The Inferiority Complex’, New York Review of Books, 22 октября 1981.
	Вернуться
183 

	McNeill, Face, стр. 180; Perrett, In Your Face, стр. 21; ‘A Conversation with Paul Ekman’, New York Times, 5 августа 2003.
	Вернуться
184 

	Само собой, это число всегда будет в большой степени условным. Как же нужно исхитриться, чтобы отличить, скажем, выражение номер 1013 от 1012 и 1014? В любом подобном сравнении разница буквально микроскопическая. Есть даже базовые выражения, которые различить почти невозможно. Страх и удивление обычно выглядят практически идентично, если не знать контекста, который вызвал конкретную эмоцию.
	Вернуться
185 

	Scientists Have an Intriguing New Theory About Our Eyebrows and Foreheads’, Vox, 9 апреля 2018.
	Вернуться
186 

	Perrett, In Your Face, стр. 18.
	Вернуться
187 

	Lieberman, Evolution of the Human Head, стр. 312.
	Вернуться
188 

	Chinless wonder – так называют глуповатого нерешительного мужчину, обычно из высшего класса. – Примеч. пер.
	Вернуться
189 

	The Uncommon Senses, BBC Radio 4, 20 марта 2017.
	Вернуться
190 

	‘Blue Sky Sprites’, Naked Scientists, подкаст, 17 мая 2016; ‘Evolution of the Human Eye’, Scientific American, июль 2011, стр. 53.
	Вернуться
191 

	‘Meet the Culprits Behind Bright Lights and Strange Floaters in Your Vision’, Smithsonian.com, 24 декабря 2014.
	Вернуться
192 

	Davies, Life Unfolding, стр. 231.
	Вернуться
193 

	Кстати, показатель нормального зрения (20/20 по таблице Снеллена) означает лишь, что вы видите с двадцати футов то, что видит с такого же расстояния любой другой человек с нормальным зрением. Это вовсе не значит, что зрение у вас идеальное.
	Вернуться
194 

	Lutz, Crying, стр. 67–68.
	Вернуться
195 

	Lieberman, Evolution of the Human Head, стр. 388.
	Вернуться
196 

	‘Outcasts of the Islands’, New York Review of Books, 6 марта 1997.
	Вернуться
197 

	National Geographic, февраль 2016, стр. 56.
	Вернуться
198 

	Blakelaw and Jennett, Oxford Companion to the Body, стр. 82; Roberts, Incredible Unlikeliness of Being, стр. 114; Eagleman, Incognito, стр. 32.
	Вернуться
199 

	Shubin, Your Inner Fish, стр. 160–162.
	Вернуться
200 

	Goldsmith, Discord, стр. 6–7.
	Вернуться
201 

	Bathurst, Sound, стр. 28–29.
	Вернуться
202 

	Bainbridge, Beyond the Zonules of Zinn, стр. 110.
	Вернуться
203 

	Francis, Adventures in Human Being, стр. 63.
	Вернуться
204 

	‘World Without Scent’, Atlantic, 12 сентября 2015.
	Вернуться
205 

	Al-Khalili and McFadden, Life on the Edge, стр. 158–159.
	Вернуться
206 

	Shepherd, Neurogastronomy, стр. 34–37; Gilbert, What the Nose Knows, стр. 45.
	Вернуться
207 

	Brook, At the Edge of Uncertainty, стр. 149; ‘Secret of Liquorice Smell Unravelled’, Chemistry World, январь 2017.
	Вернуться
208 

	Holmes, Flavor, стр. 49; Science, 21 марта 2014.
	Вернуться
209 

	Sniffing Out Answers: A Conversation with Markus Meister’, Caltech press release, 8 июля 2015. https://www.caltech.edu/about/news/sniffing-out-answers-conversation-markus-meister-47229.
	Вернуться
210 

	‘Mechanisms of Scent-Tracking in Humans’, Nature, 4 января 2007; Holmes, Flavor, стр. 63.
	Вернуться
211 

	Gilbert, What the Nose Knows, стр. 63.
	Вернуться
212 

	Platoni, We Have the Technology, стр. 39.
	Вернуться
213 

	Blodgett, Remembering Smell, стр. 19.
	Вернуться
214 

	Пожалуй, стоит заметить, что в 2011 году в стокгольмском Каролинском институте выяснили, что среди людей, которым в молодости удалили гланды, риск сердечного приступа в более поздний период жизни увеличивается на 44 %. Конечно, может статься, что эта статистика – простое совпадение, но за неимением решительных доказательств лучше предположить, что разумней оставить гланды в покое. То же исследование показало, что у людей, которым не вырезали аппендикс, вероятность сердечного приступа в зрелом возрасте на 33 % ниже.
	Вернуться
215 

	Birkhead, Most Perfect Thing, стр. 150.
	Вернуться
216 

	Lieberman, Evolution of the Human Head, стр. 297.
	Вернуться
217 

	‘The Choke Artist’, New Republic, 23 апреля 2007.
	Вернуться
218 

	Cappello, Swallow, стр. 4–6; New York Times, 11 января 2011.
	Вернуться
219 

	‘Gut Health May Begin in the Mouth’, Harvard Magazine, 20 октября 2017; Tallis, Kingdom of Infinite Space, стр. 25.
	Вернуться
220 

	‘Natural Painkiller Found in Human Spit’, Nature, 13 ноября 2006.
	Вернуться
221 

	Enders, Gut, стр. 22.
	Вернуться
222 

	Scientific American, май 2013, стр. 20.
	Вернуться
223 

	Clemson University press release, ‘A True Food Myth Buster’, 13 декабря 2011.
	Вернуться
224 

	Ungar, Evolution’s Bite, стр. 5.
	Вернуться
225 

	Lieberman, Evolution of the Human Head, стр. 226.
	Вернуться
226 

	New Scientist, 16 марта 2013, стр. 45.
	Вернуться
227 

	Nature, 21 июня 2012, стр. S2.
	Вернуться
228 

	Roach, Gulp, стр. 46; New Scientist, 8 августа 2015, стр. 40–41.
	Вернуться
229 

	Ashcroft, Life at the Extremes, стр. 54; ‘Last Supper?’, Guardian, 5 августа 2016.
	Вернуться
230 

	‘I Wanted to Die. It Was So Grim’, Daily Telegraph, 2 августа 2011.
	Вернуться
231 

	‘A Matter of Taste?’, Chemistry World, февраль 2017; Holmes, Flavor, стр. 83; ‘Fire-Eaters’, New Yorker, 4 ноября 2013.
	Вернуться
232 

	Holmes, Flavor, стр. 85.
	Вернуться
233 

	Капсаицин в природе существует потому, что острый перец вырабатывает его для защиты от мелких млекопитающих, которые иначе уничтожили бы семена, раскусив их зубами. Но вот птицы глотают семена целиком, не чувствуя капсаицина, а значит, могут спокойно поедать семена спелых чили. Потом они улетают и, испражняясь, разносят семена – в удобной белой оболочке удобрения – по новым территориям. Такое положение дел устраивает как птиц, так и перец.
	Вернуться
234 

	Baylor University Medical Center Proceedings, январь 2016, стр. 47.
	Вернуться
235 

	New Scientist, 8 августа 2015, стр. 40–41.
	Вернуться
236 

	Не меньше чем в десятке разных языков, помимо английского, есть слово, которое может значить и «вкус», и «аромат» (в англ. – flavour).
	Вернуться
237 

	BMC Neuroscience, 18 сентября 2007; Scientific American, январь 2013, стр. 69.
	Вернуться
238 

	Lieberman, Evolution of the Human Head, стр. 315.
	Вернуться
239 

	Говоря очень строго, голосовые складки состоят из двух голосовых связок, а также комплекта мышц и перепонок.
	Вернуться
240 

	‘The Paralysis of Stuttering’, New York Review of Books, 26 апреля 2012.
	Вернуться
241 

	Цитируется по ‘In the Hands of Any Fool’, London Review of Books, 3 июля 1997.
	Вернуться
242 

	Peto, Heart, стр. 30.
	Вернуться
243 

	Nuland, How We Die, стр. 22.
	Вернуться
244 

	Morris, Body Watching, стр. 11.
	Вернуться
245 

	Blakelaw and Jennett, Oxford Companion to the Body, стр. 88–89.
	Вернуться
246 

	The Curious Cases of Rutherford and Fry, BBC Radio 4, 13 сентября 2016.
	Вернуться
247 

	Amidon and Amidon, Sublime Engine, стр. 116; Oxford Dictionary of National Biography, см. ‘Hales, Stephen’.
	Вернуться
248 

	‘Why So Many of Us Die of Heart Disease’, Atlantic, 6 марта 2018; ‘New Blood Pressure Guidelines Put Half of US Adults in Unhealthy Range’, Science News, 13 ноября 2017; Amidon and Amidon, Sublime Engine, стр. 227.
	Вернуться
249 

	Health, United States, 2016, DHSS Publication No. 2017–1232, май 2017.
	Вернуться
250 

	Wolpert, You’re Looking Very Well, стр. 18; ‘Don’t Try This at Home’, London Review of Books, 29 августа 2013.
	Вернуться
251 

	Baylor University Medical Center Proceedings, апрель 2017, стр. 240.
	Вернуться

252 

	Brooks, At the Edge of Uncertainty, стр. 104–105.
	Вернуться
253 

	Amidon and Amidon, Sublime Engine, стр. 191–192.
	Вернуться
254 

	‘When Genetic Autopsies Go Awry’, Atlantic, 11 октября 2016.
	Вернуться
255 

	Pearson, Life Project, стр. 101–103.
	Вернуться
256 

	Там же; frainghamheartstudy.org.
	Вернуться
257 

	Nourse, Body, стр. 85.
	Вернуться
258 

	Le Fanu, Rise and Fall of Modern Medicine, стр. 95; National Academy of Sciences, биографический очерк, Harris B. Schumacher Jr, Washington, DC, 1982.
	Вернуться
259 

	Ashcroft, Spark of Life, стр. 152–153.
	Вернуться
260 

	New York Times obituary, 21 августа 2000; ‘Interview: Dr. Ste-ven E. Nissen’, Take One Step, PBS, август 2006, www.pbs.org.
	Вернуться
261 

	Baylor University Medical Center Proceedings, октябрь 2017, стр. 476.
	Вернуться
262 

	Операция Барнарда стала первым случаем пересадки человеку сердца другого человека. Самая первая пересадка сердца с участием человека состоялась в январе 1964 года, когда доктор Джеймс Д. Харди в городе Джексон, штат Миссисипи, пересадил сердце шимпанзе человеку по имени Бойд Раш. Пациент скончался меньше чем через час.
	Вернуться
263 

	Le Fanu, Rise and Fall of Modern Medicine, стр. 102; Amidon and Amidon, Sublime Engine, стр. 198–199.
	Вернуться
264 

	Речь идет о Джахи Макмат (в 2013 году ей было 13 лет), у которой в ходе рутинной операции внезапно началось сильное кровотечение, и в результате врачи констатировали смерть мозга. После долгой судебной тяжбы Джахи Макмат была повторно признана умершей 22 июня 2018 года, и только тогда системы искусственного поддержания жизни были отключены. – Примеч. пер.
	Вернуться
265 

	Kinch, Prescription for Change, стр. 112.
	Вернуться
266 

	У термина «стент» любопытная история. Своим появлением он обязан жившему в девятнадцатом веке лондонскому дантисту Чарльзу Томасу Стенту, которого ничто с кардиохирургией не связывало. Стент изобрел состав для зубных слепков, который позже нашли полезным челюстно-лицевые хирурги, лечившие солдат, раненных в Англо-бурской войне. Со временем это слово стали использовать для любого приспособления, которое поддерживает ткань во время корректирующей хирургии, и, в отсутствие лучшего термина, им мало-помалу привыкли обозначать кардиохирургические каркасы. Кстати, рекорд по количеству вживленных каркасов принадлежит 56-летнему мужчине из Нью-Йорка, которому за десятилетний период поставили 67 стентов (на момент последнего отчета; данные предоставлены Изданием медицинского центра Бэйлорского университета).
	Вернуться
267 

	Welch, Less Medicine, More Health, стр. 34–36.
	Вернуться
268 

	Collis, Living with a Stranger, стр. 28.
	Вернуться
269 

	Pasternak, Molecules Within Us, стр. 58.
	Вернуться
270 

	Hill, Blood, стр. 14–15.
	Вернуться
271 

	Economist, 12 мая 2018, стр. 12.
	Вернуться
272 

	Annals of Medicine, New Yorker, 31 января 1970.
	Вернуться
273 

	Blakelaw and Jennett, Oxford Companion to the Body, стр. 85.
	Вернуться
274 

	Кстати, если кровь красная, то почему же вены кажутся синими? Это просто оптическая иллюзия. Когда свет попадает на кожу, большая часть красного спектра поглощается, но синий отражается лучше, и потому мы видим только синий. Цвет – это не неотъемлемая характеристика предмета, а скорее индикатор света, который от него отражается.
	Вернуться
275 

	Miller, Body in Question, стр. 121–122; Nature, 28 сентября 2017, стр. S13.
	Вернуться
276 

	Zimmer, Soul Made Flesh, стр. 74.
	Вернуться
277 

	Wootton, Bad Medicine, стр. 95–98.
	Вернуться
278 

	‘An Account of the Experiment of Transfusion, Practised upon a Man in London’, Proceedings of the Royal Society of London, 9 декабря 1667.
	Вернуться
279 

	Zimmer, Soul Made Flesh, стр. 152.
	Вернуться
280 

	‘Politics of Yellow Fever in Alexander Hamilton’s America,’ US National Library of Medicine, без даты. https://www.nlm.nih.gov/exhibition/politicsofyellowfever/collection-transcript14.html.
	Вернуться
281 

	‘An Autopsy of Dr. Osler’, New York Review of Books, 25 мая 2000.
	Вернуться
282 

	Nourse, Body, стр. 184.
	Вернуться
283 

	Резус-фактор – это один из множества типов поверхностных белков, называемых антигенами. У людей, в крови которых этот антиген присутствует (их где-то 84 процента), резус-фактор считается положительным. У остальных 16 процентов – отрицательным.
	Вернуться
284 

	Sanghavi, Map of the Child, стр. 64.
	Вернуться
285 

	The Quest for One of Science’s Holy Grails: Artificial Blood’, Stat, 27 февраля 2017; ‘Red Blood Cell Substitutes’, Chemistry World, 16 февраля 2018.
	Вернуться
286 

	‘Save Blood, Save Lives’, Nature, 2 апреля 2015.
	Вернуться
287 

	Bliss, Discovery of Insulin, стр. 37.
	Вернуться
288 

	‘The Pissing Evile’, London Review of Books, 1 декабря 1983.
	Вернуться
289 

	‘Cause and Effect’, Nature, 17 мая 2012.
	Вернуться
290 

	Nature, 26 мая 2016, стр. 460.
	Вернуться
291 

	‘The Edmonton Protocol’, New Yorker, 10 февраля 2003.
	Вернуться
292 

	Sengoopta, Most Secret Quintessence of Life, стр. 4.
	Вернуться
293 

	Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism, 1 декабря 2006, стр. 4849–4853; ‘The Medical Ordeals of JFK’, Atlantic, декабрь 2002.
	Вернуться
294 

	Nature, 25 июня 2015, стр. 410–412.
	Вернуться
295 

	Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society, London, ноябрь 1998; New York Times obituary, 19 января 1995.
	Вернуться
296 

	Bribiescas, Men, стр. 202; New Scientist, 16 мая 2015, стр. 32.
	Вернуться
297 

	Nature, 23 ноября 2017, стр. S85; Annals of Internal Medicine, 6 ноября 2018.
	Вернуться
298 

	Pasternak, Molecules Within Us, стр. 60.
	Вернуться
299 

	Nuland, How We Die, стр. 55.
	Вернуться
300 

	Nature, 9 ноября 2017, стр. S40.
	Вернуться
301 

	Tomalin, Samuel Pepys, стр. 60–65.
	Вернуться
302 

	Недуг Пипса часто ошибочно называют камнями в почках. К сожалению, я повторил эту ошибку в своей «Краткой истории быта и частной жизни». В почках Пипса тоже было вдоволь камней – они выходили у него регулярно на протяжении всей жизни, – но доктор Холлиер (англ. Hollyer или Hollier в разных источниках) не сумел бы извлечь такой крупный камень из почек, не убив пациента. Впечатляющее полное описание этого случая можно найти в авторитетной биографической работе Клэр Томалин «Сэмюел Пипс» (Samuel Pepys: The Unequalled Self).
	Вернуться
303 

	‘Samuel Pepys and His Stones’, Annals of the Royal College of Surgeons 59 (1977).
	Вернуться
304 

	‘Yale Students and Dental Professor Took Selfie with Severed Heads’, Guardian, 5 февраля 2018.
	Вернуться
305 

	Wootton, Bad Medicine, стр. 74; Larson, Severed, стр. 217.
	Вернуться
306 

	Wootton, Bad Medicine, стр. 91.
	Вернуться
307 

	Baylor University Medical Center Proceedings, октябрь 2009, стр. 342–345.
	Вернуться
308 

	‘Do Our Bones Influence Our Minds?’, New Yorker, 1 ноября 2013.
	Вернуться
309 

	Collis, Living with a Stranger, стр. 56.
	Вернуться
310 

	Roberts, Incredible Unlikeliness of Being, стр. 333–335.
	Вернуться
311 

	Человеческое тело просто кишит кусочками Генле. У нас есть крипты Генле в глазах, ампула Генле в матке, связка Генле в брюшной полости, петли Генле в почках и еще несколько других. Все их открыл весьма плодовитый, но до странности малоизвестный немецкий анатом Якоб Генле (1809–1885).
	Вернуться
312 

	Francis, Adventures in Human Being, стр. 126–127.
	Вернуться
313 

	‘Gait Analysis: Principles and Applications’, American Academy of Orthopaedic Surgeons, октябрь 1995.
	Вернуться
314 

	Taylor, Body by Darwin, стр. 85.
	Вернуться
315 

	Medawar, Uniqueness of the Individual, стр. 109.
	Вернуться
316 

	Wall, Pain, стр. 100–101.
	Вернуться
317 

	‘The Coming Revolution in Knee Repair’, Scientific American, март 2015.
	Вернуться
318 

	Le Fanu, Rise and Fall of Modern Medicine, стр. 104–108.
	Вернуться
319 

	Wolpert, You’re Looking Very Well, стр. 21.
	Вернуться
320 

	‘Perimortem Fractures in Lucy Suggest Mortality from Fall out of Tall Tree’, Nature, 22 сентября 2016.
	Вернуться
321 

	Lieberman, Story of the Human Body, стр. 42.
	Вернуться
322 

	‘The Evolution of Marathon Running’, Sports Medicine 37, № 4–5 (2007); ‘Elastic Energy Storage in the Shoulder and the Evolution of High-Speed Throwing in Homo’, Nature, 27 июня 2013.
	Вернуться
323 

	Scientific American, август 2013, стр. 71; ‘Is Exercise Really Medicine? An Evolutionary Perspective’, Current Sports Medicine Reports, июль – август 2015.
	Вернуться
324 

	Lieberman, Story of the Human Body, стр. 217–218.
	Вернуться
325 

	Eating Disorder’, Economist, 19 июня 2012.
	Вернуться
326 

	‘The Fat Advantage’, Nature, 15 сентября 2016.
	Вернуться
327 

	Baylor University Medical Center Proceedings, январь 2016.
	Вернуться
328 

	‘Interest in Ketogenic Diet Grows for Weight Loss and Type 2 Diabetes’, Journal of the American Medical Association, 16 января 2018.
	Вернуться
329 

	Zuk, Paleofantasy, стр. 5.
	Вернуться
330 

	Economist, 6 января 2018, стр. 20.
	Вернуться
331 

	‘The Bear’s Best Friend’, New York Review of Books, 12 мая 2016.
	Вернуться
332 

	‘Exercise in Futility’, Atlantic, апрель 2016.
	Вернуться
333 

	Lieberman, Story of the Human Body, стр. 217.
	Вернуться
334 

	‘Are You Sitting Comfortably? Well, Don’t’, New Scientist, 26 июня 2013.
	Вернуться
335 

	‘Our Amazingly Plastic Brains’, Wall Street Journal, 6 февраля 2015; ‘The Futility of the Workout-Sit Cycle’, Atlantic, 16 августа 2016.
	Вернуться
336 

	‘Killer Chairs: How Desk Jobs Ruin Your Health’, Scientific American, ноябрь 2014.
	Вернуться
337 

	New Scientist, 25 августа 2012, стр. 41.
	Вернуться
338 

	‘The Big Fat Truth’, Nature, 23 мая 2013.
	Вернуться
339 

	Blumberg, Body Heat, стр. 35–38.
	Вернуться
340 

	West, Scale, стр. 197.
	Вернуться
341 

	Lane, Power, Sex, Suicide, стр. 179.
	Вернуться
342 

	Blumberg, Body Heat, стр. 206.
	Вернуться
343 

	Royal Society, ‘Experiments and Observations in an Heated Room by Charles Blagden, 1774’.
	Вернуться
344 

	Ashcroft, Life at the Extremes, стр. 133–134; Blumberg, Body Heat, стр. 146–147.
	Вернуться
345 

	Davis, Beautiful Cure, стр. 113.
	Вернуться
346 

	‘Myth: We Lose Most Heat from Our Heads’, Naked Scientists, подкаст, 24 октября 2016.
	Вернуться
347 

	‘«Voodoo» Death’, American Anthropologist, апрель-июнь 1942.
	Вернуться
348 

	West, Scale, стр. 100.
	Вернуться
349 

	Lane, Vital Question, стр. 63.
	Вернуться
350 

	Biochemistry and Biology Molecular Education 32, № 1 (2004): стр. 62–66.
	Вернуться
351 

	‘Size and Shape’, Natural History, январь 1974.
	Вернуться
352 

	Ashcroft, Life at the Extremes, стр. 8.
	Вернуться
353 

	Annas and Grodin, Nazi Doctors and the Nuremberg Code, стр. 25–26.
	Вернуться
354 

	Бесчувственность, царившая в нацистской Германии, поражала воображение. В 1941 году в психиатрической больнице в Хадамаре под Лимбургом отмечали убийство десятитысячного пациента с нарушениями умственного развития – это было официальное празднование с торжественными речами и пивом для сотрудников.
	Вернуться
355 

	Williams and Wallace, Unit 731, стр. 42.
	Вернуться
356 

	Lax, Toxin, стр. 123.
	Вернуться
357 

	Williams and Wallace, Unit 731.
	Вернуться
358 

	‘Ambitious Human Cell Atlas Aims to Catalog Every Type of Cell in the Body’, National Public Radio, 13 августа 2018.
	Вернуться
359 

	Davis, Beautiful Cure, стр. 149.
	Вернуться
360 

	Bainbridge, Visitor Within, стр. 185.
	Вернуться
361 

	Фабрициева сумка названа в честь Иеронима Фабрициуса (1537–1619), итальянского анатома, который полагал, что она участвует в формировании яиц. Фабрициус ошибался, но истинное назначение этого органа оставалось загадкой до 1955 года, когда ответ нашли по счастливой случайности. Брюс Глик, бывший тогда аспирантом в Университете штата Огайо, удалил сумки у кур, чтобы изучить последствия, надеясь доискаться до истины. Но операция не возымела никакого очевидного эффекта, так что он отказался от изучения этой проблемы. Потом куры попали к другому аспиранту – Тони Чангу, который изучал антитела. Чанг обнаружил, что птицы без фабрициевой сумки антител не вырабатывают. Оба молодых исследователя поняли, что фабрициева сумка отвечает за производство антител, – для иммунологии это было не на шутку важное открытие. Они послали статью в журнал Science, но ее вернули с пометкой «неинтересно». В конце концов статья была опубликована в журнале «Наука о домашней птице» (Poultry Science). По данным Британского общества иммунологии, с тех пор она стала одной из самых цитируемых иммунологических работ. Кстати, слово bursa на латыни значит «сума» или «кошель» и используется для описания самых разных структур. У людей имеются синовиальные сумки – они облегчают давление и трение в суставах (воспаление этих полостей называется «бурсит»).
	Вернуться
362 

	Davis, Compatibility Gene, стр. 38.
	Вернуться
363 

	Medawar, Uniqueness of the Individual, стр. 132.
	Вернуться
364 

	Le Fanu, Rise and Fall of Modern Medicine, стр. 121–123; ‘A Transplant Makes History’, Harvard Gazette, 22 сентября 2011.
	Вернуться
365 

	‘The Disturbing Reason Behind the Spike in Organ Donations’, Washington Post, 17 апреля 2018; Baylor University Medical Center Proceedings, апрель 2014.
	Вернуться
366 

	‘Genetically Engineering Pigs to Grow Organs for People’, Atlantic, 10 августа 2017.
	Вернуться
367 

	Davis, Beautiful Cure, стр. 149.
	Вернуться
368 

	Blaser, Missing Microbes, стр. 177.
	Вернуться
369 

	Сам Крон этот термин не использовал, предпочитая называть болезнь регионарным илеитом, регионарным энтеритом или рубцующимся энтероколитом. Позже оказалось, что хирург из Глазго по имени Томас Кеннеди Далзил уже описал заболевание почти на двадцать лет раньше. Он окрестил его хроническим интерстициальным энтеритом.
	Вернуться
370 

	Lieberman, Story of the Human Body, стр. 178.
	Вернуться
371 

	Bainbridge, X in Sex, стр. 157; Martin, Sickening Mind, стр. 72.
	Вернуться
372 

	‘Skin: Into the Breach’, Nature, 23 ноября 2011.
	Вернуться
373 

	‘Feed Your Kids Peanuts, Early and Often, New Guidelines Urge’, New York Times, 5 января 2017.
	Вернуться
374 

	‘Lifestyle: When Allergies Go West’, Nature, 24 ноября 2011; Yong, I Contain Multitudes, стр. 122; ‘Eat Dirt?’, Natural History, б/д.
	Вернуться
375 

	В онкологии нет понятия «выздоровление», но есть понятие ремиссии – длительного отсутствия признаков заболевания. Пятилетняя ремиссия может быть приравнена к выздоровлению. – Примеч. науч. ред.
	Вернуться
376 

	Chemistry World, февраль 2018, стр. 66.
	Вернуться
377 

	Scientific American, февраль 2016, стр. 32.
	Вернуться
378 

	‘Where Sneezes Go’, Nature, 2 июня 2016; ‘Why Do We Sneeze?’, Smithsonian, 29 декабря 2015.
	Вернуться
379 

	‘Breathe Deep’, Scientific American, август 2012.
	Вернуться
380 

	West, Scale, стр. 152.
	Вернуться
381 

	Carter, Marcel Proust, стр. 72.
	Вернуться
382 

	Jackson, Asthma, стр. 159.
	Вернуться
383 

	‘Lifestyle: When Allergies Go West’, Nature, 24 ноября 2011.
	Вернуться
384 

	‘Asthma: Breathing New Life into Research’, Nature, 24 ноября 2011.
	Вернуться
385 

	‘Lifestyle: When Allergies Go West’; ‘Asthma and the Westernization «Package»‘, International Journal of Epidemiology 31 (2002): стр. 1098–1102.
	Вернуться
386 

	‘Getting Away with Murder’, New York Review of Books, 19 июля 2007.
	Вернуться
387 

	Брэдфорд Хилл к тому времени уже внес весомый вклад в медицинскую науку. Двумя годами ранее, исследуя влияние стрептомицина, он изобрел концепцию рандомизированного контролируемого исследования.
	Вернуться
388 

	Wootton, Bad Medicine, стр. 263.
	Вернуться
389 

	A Reporter at Large, New Yorker, 30 ноября 1963.
	Вернуться
390 

	Smith, Body, стр. 329.
	Вернуться
391 

	Sioux City Journal, 4 января 2015.
	Вернуться
392 

	Осборн был родом из Энтона, штат Айова. Хотя в городке проживало всего около 600 человек, он был также родиной самого высокого человека в мире Бернарда Койна. Ко времени кончины (в возрасте 23 лет) рост Койна превышал восемь футов (245 см). Он умер в 1921 году, незадолго до того как Осборн начал свой марафон икоты.
	Вернуться
393 

	Baylor University Medical Center Proceedings, январь 2017, стр. 134.
	Вернуться
394 

	Удивительно, сколь мало единодушия в вопросе о том, кто впервые предложил использовать концепцию калории, говоря о питании. Некоторые историки дисциплины считают, что она родилась у француза Николя Клемана еще в 1819 году. Другие – что ее изобрел немец Юлиус Майер в 1848-м, а третьи – что эта заслуга принадлежит двум французам, работавшим совместно, П. А. Фавру и И. Т. Зильберману, и называют 1852 год. Одно точно: к моменту, когда Этуотер столкнулся с концепцией калории, она была на пике моды среди европейских нутрициологов.
	Вернуться
395 

	McGee, On Food and Cooking, стр. 534.
	Вернуться
396 

	‘Everything You Know About Calories Is Wrong’, Scientific American, сентябрь 2013.
	Вернуться
397 

	Gratzer, Terrors of the Table, стр. 170.
	Вернуться
398 

	‘Nutrition: Vitamins on Trial’, Nature, 25 июня 2014.
	Вернуться
399 

	‘How Did We Get Hooked on Vitamins?’, The Inquiry, BBC World Service, 31 декабря 2018.
	Вернуться
400 

	‘The Dark Side of Linus Pauling’s Legacy’, Quackwatch, 14 сентября 2014.
	Вернуться
401 

	Smith, Body, стр. 429.
	Вернуться
402 

	Challoner, Cell, стр. 38.
	Вернуться
403 

	Вот эти восемь незаменимых аминокислот: изолейцин, лейцин, лизин, метионин, фенилаланин, триптофан, треонин и валин. Бактерия E. coli необычна тем, что умеет использовать двадцать первую аминокислоту – селеноцистеин.
	Вернуться
404 

	McGee, On Food and Cooking, стр. 534.
	Вернуться
405 

	Lieberman, Story of the Human Body, стр. 255.
	Вернуться
406 

	New Scientist, 2 августа 2014, стр. 35.
	Вернуться
407 

	Roach, Grunt, стр. 133.
	Вернуться
408 

	‘Can You Drink Too Much Water?’, New York Times, 19 июня 2015; ‘Strange but True: Drinking Too Much Water Can Kill’, Scientific American, 21 июня 2007.
	Вернуться
409 

	Nature, 2 февр. 2012, стр. 27.
	Вернуться
410 

	‘They Starved So That Others Be Better Fed: Remembering Ancel Keys and the Minnesota Experiment’. Journal of Nutrition 135, № 6, июнь 2005.
	Вернуться
411 

	‘What Not to Eat’, New York Times, 2 января 2017; ‘How Much Harm Can Sugar Do?’, New Yorker, 8 сентября 2015.
	Вернуться
412 

	Lieberman, Story of the Human Body, стр. 265; ‘Best Before?’, New Scientist, 17 октября 2015.
	Вернуться
413 

	Baylor University Medical Center Proceedings, апрель 2011, стр. 158.
	Вернуться
414 

	Chemistry World, сентябрь 2016, стр. 50.
	Вернуться
415 

	International Journal of Epidemiology, 17 февраля 2016.
	Вернуться
416 

	Nature, 2 февраля 2012, стр. 27.
	Вернуться
417 

	National Geographic, февраль 2007, стр. 49.
	Вернуться
418 

	Vogel, Life’s Devices, стр. 42.
	Вернуться
419 

	Blakelaw and Jennett, Oxford Companion to the Body, стр. 19.
	Вернуться
420 

	‘Fiber Is Good for You. Now Scientists May Know Why’, New York Times, 1 января 2018.
	Вернуться
421 

	Enders, Gut, стр. 83.
	Вернуться
422 

	A Bug in the System’, New Yorker, 2 февраля 2015, стр. 30.
	Вернуться
423 

	Food Safety News, 27 декабря 2017.
	Вернуться
424 

	E. coli – странный организм; большая часть его штаммов не приносит нам вреда, а некоторые даже полезны. Главное, чтобы его не занесло куда-нибудь не туда. E. coli в прямой кишке, например, поставляет организму витамин К. Здесь мы говорим о тех штаммах E. сoli, которые опасны для человека или оказываются там, где их быть не должно.
	Вернуться
425 

	‘Bug in the System’, стр. 30.
	Вернуться
426 

	‘What to Blame for Your Stomach Bug? Not Always the Last Thing You Ate’, New York Times, 29 июня 2017.
	Вернуться
427 

	‘Men and Books’, Canadian Medical Association Journal, июнь 1959.
	Вернуться
428 

	Сен-Мартен какое-то время жил в Кавендише, штат Вермонт. Именно там случилась беда с другим неудачливым рабочим, Финеасом Гейджем, которому пробило череп железным ломом. Также в Кавендише родилась Нетти Стивенс, открывшая существование Y-хромосомы. Впрочем, все они жили в городе в разное время.
	Вернуться
429 

	‘The Global Incidence of Appendicitis: A Systematic Review of Population-Based Studies’, Annals of Surgery, август 2017.
	Вернуться
430 

	Blakelaw and Jennett, Oxford Companion to the Body, стр. 43.
	Вернуться
431 

	Money, Amoeba in the Room, стр. 144.
	Вернуться
432 

	Nature, 21 августа 2014, стр. 247.
	Вернуться
433 

	Zimmer, Microcosm, стр. 20; Lane, Power, Sex, Suicide, стр. 119.
	Вернуться
434 

	Roach, Gulp, стр. 253.
	Вернуться
435 

	‘Fatal Colonic Explosion During Colonoscopic Polypectomy’, Gastroen-terology 77, № 6 (1979).
	Вернуться
436 

	‘Sleep Deprivation in the Rat’, Sleep 12, № 1 (1989).
	Вернуться
437 

	Nature, 23 мая 2013, стр. S7.
	Вернуться
438 

	Scientific American, октябрь 2015, стр. 42.
	Вернуться
439 

	New Scientist, 2 февраля 2013, стр. 38–39.
	Вернуться
440 

	‘The Stubborn Scientist Who Unraveled a Mystery of the Night’, Smithsonian, сентября 2003; ‘Rapid Eye Movement Sleep: Regulation and Function’, Journal of Clinical Sleep Medicine, 15 июня 2013.
	Вернуться
441 

	Человек это был интересный, хоть и беспокойный. До того как в 1949 году двадцатисемилетний Асерински поступил в Чикагский университет, он успел побывать в двух вузах, где успешно изучал социологию, медицину, испанский и стоматологию, но не окончил обучение ни по одной из этих специальностей. В 1943 году его призвали в армию, и, будучи слеп на один глаз, он тем не менее прошел всю войну сапером.
	Вернуться
442 

	Martin, Counting Sheep, стр. 98.
	Вернуться
443 

	Там же, стр. 133–39; ‘Cerebral Hygiene’, London Review of Books, 29 июня 2017.
	Вернуться
444 

	Martin, Counting Sheep, стр. 104.
	Вернуться
445 

	Там же, стр. 39–40.
	Вернуться
446 

	Burnett, Idiot Brain, стр. 25; Sternberg, NeuroLogic, стр. 13–14.
	Вернуться
447 

	Davis, Beautiful Cure, стр. 133.
	Вернуться
448 

	Даже зубы отмечают ход времени ежедневным микроскопическим ростом, напоминающим рост годичных колец на деревьях, до тех пор пока человек не достигает примерно двадцатилетнего возраста. Считая кольца в зубах древних людей, ученые выясняют, сколько времени требовалось ребенку в очень отдаленном прошлом, чтобы повзрослеть.
	Вернуться
449 

	Bainbridge, Beyond the Zonules of Zinn, стр. 200.
	Вернуться
450 

	Shubin, Universe Within, стр. 55–67.
	Вернуться
451 

	Davis, Beautiful Cure, стр. 37.
	Вернуться
452 

	‘Let Teenagers Sleep In’, New York Times, 20 сентября 2018.
	Вернуться
453 

	‘In Search of Forty Winks’, New Yorker, 8–15 февраля 2016.
	Вернуться
454 

	‘Of Owls, Larks, and Alarm Clocks’, Nature, 11 марта 2009.
	Вернуться
455 

	‘Snoring: What to Do When a Punch in the Shoulder Fails’, New York Times, 11 декабря 2010.
	Вернуться
456 

	Zeman, Consciousness, стр. 46–47; ‘The Family That Couldn’t Sleep’, New York Times, 2 сентября 2006.
	Вернуться
457 

	Nature, 10 апреля 2014, стр. 181.
	Вернуться
458 

	Прионы обнаружил доктор Стенли Прузинер из Калифорнийского университета в Сан-Франциско. В 1972 году, еще учась на невролога, он обследовал шестидесятилетнюю женщину, у которой резко наступила деменция, такая серьезная, что она разучилась выполнять самые обычные действия – например, вставлять ключ в замочную скважину. Прузинер уверился, что причиной этого заболевания послужил болезнетворный белок аномальной формы, который он назвал прионом. Его теорию многие годы высмеивали, но в конце концов она была доказана, и в 1997 году Прузинеру вручили Нобелевскую премию. Смерть нейронов оставляет в мозгу дыры, как у губки, отсюда название «губчатая».
	Вернуться
459 

	‘The Wild Frontiers of Slumber’, Nature, 1 марта 2018; Zeman, Consciousness, стр. 106–109.
	Вернуться
460 

	Попыток побить этот рекорд пока что было крайне мало. В 2004 году на телевизионном шоу «Вдребезги» (Shattered) для британского канала Channel 4 десять человек соревновались, кому удастся дольше всех продержаться без сна. Победительница, Клэр Саузерн, выдержала 178 часов – на три с лишним дня меньше, чем Рэнди Гарднер.
	Вернуться
461 

	Morning Edition, National Public Radio, 27 декабря 2017.
	Вернуться
462 

	Martin, Counting Sheep, стр. 140.
	Вернуться
463 

	Правдивость этой истории, конечно же, сомнительна.
	Вернуться
464 

	Основную часть своей карьеры он был просто Вильгельмом Вальдейером. Цветистый титул появился в 1916 году, на закате жизни, когда германское правительство пожаловало ему дворянское звание.
	Вернуться
465 

	Bainbridge, X in Sex, стр. 66.
	Вернуться
466 

	‘The Chromosome Number in Humans: A Brief History’, Nature Reviews Genetics, 1 августа 2006
	Вернуться
467 

	Ridley, Genome, стр. 23–24.
	Вернуться
468 

	‘Vive la Difference’, New York Review of Books, 12 мая 2005.
	Вернуться
469 

	‘Sorry, Guys: Your Y Chromosome May Be Doomed’, Smithsonian, 19 января 2018.
	Вернуться
470 

	Стоит отметить, что, по подсчетам разных генетиков, исчезновение Y-хромосомы может произойти как через 125 тысяч лет, так и через 10 миллионов.
	Вернуться
471 

	Mukherjee, Gene, стр. 357.
	Вернуться
472 

	‘Infidels’, New Yorker, 18–25 декабря 2017.
	Вернуться
473 

	Spiegelhalter, Sex by Numbers, стр. 35.
	Вернуться
474 

	American Journal of Public Health, июль 1996, стр. 1037–1040; ‘What, How Often, and with Whom?’, London Review of Books, 3 августа 1995.
	Вернуться
475 

	Spiegelhalter, Sex by Numbers, стр. 2.
	Вернуться
476 

	Там же, стр. 218–220.
	Вернуться
477 

	Bribiescas, Men, стр. 174–176.
	Вернуться
478 

	Roach, Bonk, стр. 12.
	Вернуться
479 

	American Journal of Obstetrics and Gynecology, август 2001, стр. 359.
	Вернуться
480 

	Cassidy, Birth, стр. 80.
	Вернуться
481 

	Bainbridge, Teenagers, стр. 254–255.
	Вернуться
482 

	‘Skin Deep,’ New York Review of Books, 7 октября 1999.
	Вернуться
483 

	Morris, Body Watching, стр. 216; Spiegelhalter, Sex by Numbers, стр. 216–217.
	Вернуться

484 

	Термин «сперма» происходит от греческого «сеять». Впервые в английском языке это слово встречается в «Кентерберийских рассказах» Чосера. В те времена, по крайней мере до эпохи Шекспира, его в основном произносили через «а». Более формальное слово «сперматозоиды» (spermatozoa) впервые появилось в «Британском анатомическом руководстве» в 1836 году.
	Вернуться
485 

	‘Not from Venus, Not from Mars’, New York Times, 25–26 февраля 2017.
	Вернуться
486 

	‘Yes, Sperm Counts Have Been Steadily Declining’, Smithsonian.com, 26 июля 2017.
	Вернуться
487 

	‘Are Your Sperm in Trouble?’, New York Times, 11 марта 2017.
	Вернуться
488 

	Lents, Human Errors, стр. 100.
	Вернуться
489 

	‘The Divorce of Coitus from Reproduction’, New York Review of Books, 25 сентября 2014.
	Вернуться
490 

	Roberts, Incredible Unlikeliness of Being, стр. 344.
	Вернуться
491 

	Также используются термины «двуяйцевые» для неидентичных и «однояйцевые» для идентичных близнецов.
	Вернуться
492 

	‘What Causes Morning Sickness?’, New York Times, 3 августа 2018.
	Вернуться
493 

	Oakley, Captured Womb, стр. 17; Epstein, Get Me Out, стр. 38.
	Вернуться
494 

	Oakley, Captured Womb, стр. 22.
	Вернуться
495 

	Sengoopta, Most Secret Quintessence of Life, стр. 16–18.
	Вернуться
496 

	Cassidy, Birth, стр. 60.
	Вернуться
497 

	‘The Gruesome, Bloody World of Victorian Surgery’, Atlantic, 2017, стр. 22.
	Вернуться
498 

	Oakley, Captured Womb, стр. 62.
	Вернуться
499 

	Cassidy, Birth, стр. 61.
	Вернуться
500 

	Economist, 18 июля 2015, стр. 41.
	Вернуться
501 

	Nature, 14 июля 2016, стр. S6.
	Вернуться
502 

	The Cesarean-Industrial Complex’, Atlantic, сентября 2014.
	Вернуться
503 

	Blaser, Missing Microbes, стр. 95.
	Вернуться
504 

	Yong, I Contain Multitudes, стр. 130.
	Вернуться
505 

	New Yorker, 22 октября 2012, стр. 33.
	Вернуться
506 

	Ben-Barak, Why Aren’t We Dead Yet? стр. 68.
	Вернуться
507 

	‘Opposition to Breast-Feeding Resolution by U. S. Stuns World Health Officials’, New York Times, 8 июля 2018.
	Вернуться
508 

	‘Show Me Where It Hurts’, Nature, 14 июля 2016.
	Вернуться
509 

	Annals of Medicine, New Yorker, 25 января 2016.
	Вернуться
510 

	‘A Name for Their Pain,’ Nature, 14 июля 2016; Foreman, Nation in Pain, стр. 22–24.
	Вернуться
511 

	‘Headache’, American Journal of Medicine, январь 2018; ‘Why Migraines Strike’, Scientific American, август 2008; ‘A General Feeling of Disorder’, New York Review of Books, 23 апреля 2015.
	Вернуться
512 

	Dormandy, Worst of Evils, стр. 483.
	Вернуться
513 

	Nature Neuroscience, апрель 2008, стр. 314; Wolf, Body Quantum, стр. vii.
	Вернуться
514 

	Nature Neuroscience, апрель 2008, стр. 314.
	Вернуться
515 

	Foreman, Nation in Pain, стр. 3; ‘The Neuroscience of Pain’, New Yorker, 2 июля 2018.
	Вернуться
516 

	Daudet, In the Land of Pain, стр. 15.
	Вернуться
517 

	‘Name for Their Pain’.
	Вернуться
518 

	Chemistry World, июль 2017, 28; Economist, 28 октября 2017, стр. 41; ‘Opioid Nation’, New York Review of Books, 6 декабря 2018.
	Вернуться
519 

	‘The Disturbing Reasons Behind the Spike in Organ Donations’, Washington Post, 17 апреля 2018.
	Вернуться
520 

	‘Feel the Burn’, London Review of Books, 30 сентября 1999.
	Вернуться
521 

	‘Honest Fakery’, Nature, 14 июля 2016.
	Вернуться
522 

	Marchant, Cure, стр. 22.
	Вернуться
523 

	‘The Post-viral Syndrome: A Review’, Journal of the Royal College of General Practitioners, май 1987; ‘A Disease Epidemic in Iceland Simulating Poliomyelitis’, American Journal of Epidemiology 2 (1950); ‘Early Outbreaks of «Epidemic Neuromyasthenia»’, Postgraduate Medical Journal, ноябрь 1978; Annals of Medicine, New Yorker, 27 ноября 1965.
	Вернуться
524 

	Из-за схожести симптомов и сложности диагностирования эту болезнь иногда мешают с синдромом хронической усталости, но на самом деле они абсолютно разные. Хроническая усталость (официально – миалгический энцефаломиелит) обычно затрагивает отдельных людей, в то время как эпидемическая нейромиастения наносит удар по целой популяции.
	Вернуться
525 

	‘Epidemic Neuromyasthenia: A Syndrome or a Disease?’, Journal of the American Medical Association, 13 марта 1972.
	Вернуться
526 

	Crawford, Deadly Companions, стр. 18.
	Вернуться
527 

	‘Two Spots and a Bubo’, London Review of Books, 21 апреля 2005.
	Вернуться
528 

	Centers for Disease Control and Prevention, Emerging Infectious Diseases Journal, май 2015; ‘Researchers Reveal That Killer «Bourbon Virus» Is of the Rare Thogotovirus Genus’, Science Times, 22 февраля 2015; ‘Mysterious Virus That Killed a Farmer in Kansas Is Identified’, New York Times, 23 декабря 2014.
	Вернуться
529 

	‘Deadly Heartland Virus Is Much More Common Than Scientists Thought’, National Public Radio, 16 сентября 2015.
	Вернуться
530 

	‘In Philadelphia 30 Years Ago, an Eruption of Illness and Fear’, New York Times, 1 августа 2006.
	Вернуться
531 

	‘Coping with Legionella’, Public Health, 14 ноября 2000.
	Вернуться
532 

	New Scientist, 9 мая 2015, стр. 30–33.
	Вернуться
533 

	‘Ebola Wars’, New Yorker, 27 октября 2014.
	Вернуться
534 

	Говоря о болезнях, люди порой используют слова «инфекционная» и «контагиозная» как синонимы, но между ними есть разница. Инфекционная болезнь вызывается микробом; при контагиозной заражение происходит через контакт.
	Вернуться
535 

	‘The Next Plague Is Coming. Is America Ready?’, Atlantic, июль-август 2018.
	Вернуться
536 

	‘Stone Soup’, New Yorker, 28 июля 2014.
	Вернуться
537 

	Grove, Tapeworms, Lice, and Prions, стр. 334–335; New Yorker, 26 янв. 1935; American National Biography, см. ‘Mallon, Mary’.
	Вернуться
538 

	‘The Awful Diseases on the Way’, New York Review of Books, 9 июня 2016.
	Вернуться
539 

	‘Bugs Without Borders’, New York Review of Books, 16 января 2003.
	Вернуться
540 

	U. S. Centers for Disease Control and Prevention, ‘Media Statement on Newly Discovered Smallpox Specimens’, 8 июля 2014.
	Вернуться
541 

	‘Phrenic Crush’, London Review of Books, октября 2003.
	Вернуться
542 

	MacDonald, Plague and I, стр. 45.
	Вернуться
543 

	‘Killer of the Poor Now Threatens the Wealthy’, Financial Times, 24 марта 2014.
	Вернуться
544 

	Economist, 22 апреля 2017, стр. 54.
	Вернуться
545 

	Kaplan, What’s Eating You? стр. ix.
	Вернуться
546 

	Mukherjee, Gene, стр. 280–286.
	Вернуться
547 

	Nature, 17 мая 2012, стр. S10.
	Вернуться
548 

	Bainbridge, Beyond the Zonules of Zinn, стр. 77–78.
	Вернуться
549 

	Davies, Life Unfolding, стр. 197.
	Вернуться
550 

	MIT Technology Review, нояб. – дек. 2018, стр. 44.
	Вернуться
551 

	Lieberman, Story of the Human Body, стр. 351.
	Вернуться
552 

	‘The Ghost of Influenza Past and the Hunt for a Universal Vaccine’, Nature, 8 августа 2018.
	Вернуться
553 

	Bourke, Fear, стр. 298–299.
	Вернуться
554 

	Mukherjee, Emperor of All Maladies, стр. 44–45.
	Вернуться
555 

	Изначально термин «рак» (cancer) описывал любую незаживающую болячку, отсюда его родство со словом canker (язва). Современное его значение впервые появилось в XVI веке. Слово происходит от латинского cancer (краб), именно поэтому соответствующие созвездие и знак зодиака носят такие же названия. Говорят, что Гиппократ, знаменитый греческий врач, называл так опухоли, потому что формой они напоминали ему крабов.
	Вернуться
556 

	Welch, Less Medicine, More Health, стр. 71.
	Вернуться
557 

	‘What to Tell Cancer Patients’, Journal of the American Medical Association 175, № 13 (1961).
	Вернуться
558 

	Smith, Body, стр. 330.
	Вернуться
559 

	Herold, Stem Cell Wars, стр. 10.
	Вернуться
560 

	Nature, 24 марта 2011, стр. S16.
	Вернуться
561 

	‘The Fat Advantage’, Nature, 15 сентября 2016; ‘The Link Between Cancer and Obesity’, Lancet, 14 октября 2017.
	Вернуться
562 

	British Journal of Industrial Medicine, январь 1957, стр. 68–70; ‘Percivall Pott, Chimney Sweeps, and Cancer’, Education in Chemistry, 11 марта 2006.
	Вернуться
563 

	‘Toxicology for the 21st Century’, Nature, 8 июля 2009.
	Вернуться
564 

	‘Cancer Prevention’, Nature, 24 марта 2011, стр. S22–S23.
	Вернуться
565 

	Armstrong, Gene That Cracked the Cancer Code, стр. 53, стр. 27–29.
	Вернуться
566 

	‘The Awful Diseases on the Way’, New York Review of Books, 9 июня 2016.
	Вернуться
567 

	Timmermann, History of Lung Cancer, стр. 6–7.
	Вернуться
568 

	Внимательный читатель заметит, что, если собрать все эти проценты, получится больше ста. Отчасти причина в том, что речь идет о приблизительных подсчетах, зачастую почти догадках, и цифры исходят из разных источников. А отчасти – в двойном или даже тройном наслоении факторов. Рак легких у шахтера на пенсии, например, может быть вызван работой, или тем фактом, что он курил сорок лет, или и тем и другим. Чаще всего о причине рака можно только догадываться.
	Вернуться
569 

	Baylor University Medical Center Proceedings, январь 2012.
	Вернуться
570 

	American National Biography, см. ‘Halsted, William Stewart’; ‘ A Very Wide and Deep Dissection’, New York Review of Books, 20 сентября 2001; Beckhard and Crane, Cancer, Cocaine, and Courage, стр. 111–112.
	Вернуться
571 

	Jorgensen, Strange Glow, стр. 94.
	Вернуться
572 

	Там же, стр. 87–88.
	Вернуться
573 

	Goodman, McElligott, and Marks, Useful Bodies, стр. 81–82.
	Вернуться
574 

	Armstrong, Gene That Cracked the Cancer Code, стр. 53, 253–254; Nature, 12 января 2017, стр. 154.
	Вернуться
575 

	Childhood Leukemia Was Practically Untreatable Until Don Pinkel and St. Jude Hospital Found a Cure,’ Smithsonian, июль 2016.
	Вернуться
576 

	Nature, 30 марта 2017, стр. 608–9.
	Вернуться
577 

	‘We’re Making Real Progress Against Cancer. But You May Not Know It if You’re Poor’, Vox, 2 февраля 2018.
	Вернуться
578 

	Nature, 24 марта 2011, стр. S4.
	Вернуться
579 

	‘The White Plague’, New York Review of Books, 26 мая 1994.
	Вернуться
580 

	Грамотрицательные и грамположительные бактерии не имеют никакого отношения к мерам и весам. Их назвали в честь датского бактериолога Ганса Кристиана Грама (1853–1938), который в 1884 году разработал технологию распознавания двух основных типов бактерий по цвету, который они приобретали при окрашивании на предметном стекле. Разница между двумя типами заключается в толщине клеточных стенок и легкости, с которой в них проникают антитела.
	Вернуться
581 

	Literary Review, октябрь 2012, 47–48; Guardian, 2 ноября 2002.
	Вернуться
582 

	Economist, 29 апреля 2017, стр. 53.
	Вернуться
583 

	Nature, 24 марта 2011, стр. 446.
	Вернуться
584 

	Wootton, Bad Medicine, стр. 270–271.
	Вернуться
585 

	American Journal of Public Health, май 2002, стр. 725–729; ‘White Plague’; Le Fanu, Rise and Fall of Modern Medicine, стр. 314–315.
	Вернуться
586 

	‘Between Victoria and Vauxhall’, London Review of Books, 1 июня 2017.
	Вернуться
587 

	Economist, 25 марта 2017, стр. 76.
	Вернуться
588 

	‘Why America Is Losing the Health Race’, New Yorker, 11 июня 2014; ‘Stunning Gap: Canadians with Cystic Fibrosis Outlive Americans by a Decade’, Stat, 13 марта 2017.
	Вернуться
589 

	‘The US Spends More on Health Care than Any Other Country’, Washington Post, 27 декабря 2016.
	Вернуться
590 

	‘American Kids Are 70 % More Likely to Die Before Adulthood than Kids in Other Rich Countries’, Vox, 8 января 2018.
	Вернуться
591 

	Insurance Institute for Highway Safety figures.
	Вернуться
592 

	‘The $2.7 Trillion Medical Bill’, New York Times, 1 июня 2013.
	Вернуться
593 

	‘Health Spending’, OECD Data, data.oecd.org.
	Вернуться
594 

	Jorgensen, Strange Glow, стр. 298.
	Вернуться
595 

	‘The State of the Nation’s Health’, Dartmouth Medicine, весна 2007.
	Вернуться
596 

	Drug Companies and Doctors: A Story of Corruption’, New York Review of Books, 15 января 2009.
	Вернуться
597 

	‘When Evidence Says No but Doctors Say Yes’, Atlantic, 22 февраля 2017.
	Вернуться
598 

	‘Frustrated Alzheimer’s Researchers Seek Better Lab Mice’, Nature, 21 ноября 2018.
	Вернуться
599 

	‘Aspirin to Prevent a First Heart Attack or Stroke’, NNT, 8 января 2015, www.thennt.com.
	Вернуться
600 

	National Institute for Health Research press release, 16 июля 2018.
	Вернуться
601 

	Nature, 2 февраля 2012, стр. 27.
	Вернуться
602 

	Economist, 29 апреля 2017, стр. 11.
	Вернуться
603 

	‘Special Report on Aging’, Economist, 8 июля 2017.
	Вернуться
604 

	Economist, 13 августа 2016, стр. 14.
	Вернуться
605 

	Из интервью с Л. Хейфликом, Nautilus, 24 ноября 2016.
	Вернуться
606 

	Lieberman, Story of the Human Body, стр. 242.
	Вернуться
607 

	Davis, Beautiful Cure, стр. 139.
	Вернуться
608 

	‘Rethinking Modern Theories of Ageing and Their Classification’, Anthropological Review 80, № 3 (2017).
	Вернуться
609 

	‘The Disparity Between Human Cell Senescence In Vitro and Lifelong Replication In Vivo’, Nature Biotechnology, 1 июля 2002.
	Вернуться
610 

	University of Utah Genetic Science Learning Center report, ‘Are Telomeres the Key to Aging and Cancer?’; ‘You May Have More Control over Aging than You Think…’, Stat, 3 января 2017.
	Вернуться
611 

	‘Myths That Will Not Die’, Nature, 17 декабря 2015; ‘No Truth to the Fountain of Youth’, Scientific American, 29 декабря 2008.
	Вернуться
612 

	The Free Radical Theory of Aging Revisited’, Antioxidants and Redox Signaling 19, № 8 (2013).
	Вернуться
613 

	Nuland, How We Die, стр. 53.
	Вернуться
614 

	Naked Scientists, подкаст, 7 февраля 2017.
	Вернуться
615 

	Bainbridge, Middle Age, стр. 208–211.
	Вернуться
616 

	Там же, стр. 199.
	Вернуться
617 

	Scientific American, сентябрь 2016, стр. 58.
	Вернуться
618 

	‘The Patient Talks Back’, New York Review of Books, 23 октября 2008.
	Вернуться
619 

	‘Keeping Track of the Oldest People in the World’, Smithsonian, 8 июля 2014.
	Вернуться
620 

	Marchant, Cure, стр. 206–11.
	Вернуться
621 

	Literary Review, август 2016, стр. 35.
	Вернуться
622 

	‘Tau Protein – Not Amyloid – May Be Key Driver of Alzheimer’s Symptoms’, Science, 11 мая 2016.
	Вернуться
623 

	‘Our Amazingly Plastic Brains’, Wall Street Journal, 6 февраля 2015.
	Вернуться
624 

	Inside Science, BBC Radio 4, 1 декабря 2016.
	Вернуться
625 

	Chemistry World, август 2014, стр. 8.
	Вернуться
626 

	Journal of Palliative Medicine 17, № 3 (2014).
	Вернуться
627 

	‘What It Feels Like to Die’, Atlantic, 9 сентября 2016.
	Вернуться
628 

	‘The Agony of Agonal Respiration: Is the Last Gasp Necessary?’, Journal of Medical Ethics, июнь 2002.
	Вернуться
629 

	Hatch, Snowball in a Blizzard, стр. 7.
	Вернуться
630 

	Nuland, How We Die, стр. 122.
	Вернуться
631 

	‘Rotting Reactions’, Chemistry World, сентябрь 2016.
	Вернуться
632 

	‘What’s Your Dust Worth?’, London Review of Books, 14 апреля 2011.
	Вернуться
633 

	Literary Review, май 2013, стр. 43.
	Вернуться